Жанна – Божья Дева [litres]

«Вообще никто из её войска не смел ругаться или хулить Бога в её присутствии, зная, что ему за это достанется, – рассказывает её паж Луи де Кут. – Я сам слышал несколько раз, как она укоряла герцога д’Алансона, когда он ругался или богохульствовал». И сам д’Алансон вспоминает: «Она очень бранила за ругань, в особенности меня, ругавшегося иной раз; и когда я её видел, я воздерживался от ругани».

Чтобы помочь людям отделаться от этой привычки, она придумала способ, тоже простой и наивный: как рассказывает Сеген, она рекомендовала Ла Иру, когда ему станет невтерпёж, клясться не Богом и святыми, а своей палкой (палка была отличительным признаком командиров); «ис этого времени Ла Ир приучился в присутствии Жанны клясться своей палкой».

По-видимому, этот способ она рекомендовала вообще— судя по тому, что Персеваль де Каньи, пересказывая в основном воспоминания герцога д’Алансона, на каждом шагу приписывает ей самой восклицание: «Клянусь моей палкой!» – Par mon martin! Ни в одном другом источнике не видно, чтобы она это говорила сама. Но Персеваль де Каньи, очевидно, слышал от герцога, что она всячески «внедряла» в армии это безгрешное выражение.

Другой вопрос – как Ла Ир, д’Алансон и все прочие продолжали выражаться в её отсутствие. Но как бы то ни было, все они чувствовали всё больше и больше, что среди них появилось нечто совсем новое, совсем неожиданное и очень светлое.

А раз это было так, раз у людей формировалось новое сознание, Девушка могла предъявить к ним ещё одно требование, элементарное, но шедшее вразрез со всей военной практикой XV века.

«Как только она была сделана начальником войска дофина, – пишет Джустиниани, – она распорядилась, чтоб никто не смел бесплатно брать у его подданных что бы то ни было под страхом смертной казни».

Джустиниани утрирует; на самом деле это было не так просто. Прежде всего, в Блуа у неё не было ясного официального положения, она не занимала никакого командного поста и могла «приказывать» только немногим людям из своего личного конвоя. Главнокомандующим, «начальником всего войска», она вообще не была «назначена» никогда – она постепенно стала таковым, морально подчинив себе людей. В Блуа и ещё некоторое время после этого она не могла никому угрожать смертной казнью. Борьбу с грабежами на этом этапе она могла вести только моральным оружием. И она эту борьбу повела.

Обрушиваясь на солдат, «когда они злодействовали или насильничали», она прежде всего сама демонстративно отказывалась от награбленного продовольствия. Несколько свидетелей говорят об этом. А Симон Бокруа рассказывает, что в его присутствии она однажды чуть не побила какого-то шотландца, когда оказалось, что этот представитель союзной нации, служивший в арманьякских войсках, накормил её телятиной, отнятой у населения.