Бумажный дворец [litres][The paper palace]

18:45

Мы поднимаемся по крутой дороге от нашего дома и останавливаемся у треугольника на повороте подождать маму.

– Не ждите меня! – кричит она на полпути вверх по склону.

Но мы ждем. Я босиком, в льняном платье, с соломенной сумкой, куда сунула свои шлепанцы и фонарики на обратную дорогу, пытаюсь держать свое волнение в узде. Мэдди убежала вперед по проселочной дороге – ей нравится быть первой, – и Финн помчался за ней. Я наблюдаю за медленным подъемом мамы. Ее колени уже не те, что были. Она в своих обычных старых джинсах, излишне коротких и широких, и в хлопковой индийской рубашке, которая, как ей нравится говорить, прикрывает ее сзади. Пруд служит отличным задним планом ее восхождения: голубая, как стекло, линия горизонта на линии пояса, за узором из деревьев. Я притворяюсь, что слушаю, как Джек убеждает Питера, что нам нужно приобрести постоянный пропуск на пляж Уайт-Крест. Волны там лучше, и он стоит всего тридцать долларов для местных.

– Посмотрим, – отвечает Питер.

Я хлопаю себя по лодыжкам. Мошка жрет меня заживо.

Мне на руку садится слепень. Складывает пятнистые крылья. Слепни медлительнее мошки – они больше, и их легче убить, но кусают они в десять раз больнее. Я прихлопываю его. Убиваю. Смотрю, как он падает на землю и дергается, пока не умирает.

– У кого спрей от насекомых?

Питер лезет в холщовую сумку.

– А вот и я, – объявляет мама. – Мошка вернулась. Рада, что ты решила пойти с нами, Элинор, – говорит она. – Только жаль, что ты не забрала волосы назад. Ты гораздо симпатичнее, когда они не лезут тебе в лицо.

Мы подходим к дому Гюнтеров, когда мама останавливается. Злобные немецкие овчарки Гюнтеров давно мертвы. Как и сами Гюнтеры. Я не знакома с семьей, которая купила их дом. Однако все еще немного нервничаю в ожидании заливистого лая, рычания, слюны, оскаленных клыков каждый раз, как приближаюсь к их белому деревянному забору, который теперь наполовину сгнил, поглощенный темными зарослями вместе со всем остальным.