Бумажный дворец [litres][The paper palace]

– Не передашь? – она показывает на шумовку. – Какая Розмари сейчас?

– Все еще странная. Прямая. Музыковед. Живет в своем одноэтажном домике. Короткие мелированные волосы. Ходит в слаксах. Все в таком духе.

– Замужем? – Я киваю. – А что с ее матерью?

– Умерла несколько лет назад.

– Бедная женщина. Такая печальная жизнь.

Я смотрю, как мама помешивает соус, медленно, по кругу. Колеблюсь.

– Лео вернулся к ней. Ты знала? Они снова поженились.

– Я не знала. Думала, он умер или в тюрьме.

– У Розмари на камине была их свадебная фотография. Во время круиза. Обычная пожилая пара.

Она берет огурец и начинает срезать шкурку.

– Давай не будем говорить о Лео. Для меня он давным-давно мертв. Он был плохим человеком. Не люблю о нем думать, и тебе тоже не стоит.

Она берет бутылку белого вина и наливает себе бокал.

– Разве это вино не для готовки?

– Вино есть вино, – говорит она, выпивая его.

– Мне нужно поговорить с тобой о Лео, мам.

– Элинор, скоро придут гости, и я пытаюсь готовить. Поэтому что бы тебе ни нужно было сказать, это подождет.

Мы с Джонасом не разговаривали со вчерашнего дня, когда я с кружащейся головой позвонила ему, стоя на тротуаре у дома Розмари. Когда я вижу на пороге его мать с Джиной, у меня екает в животе – знакомое, но забытое ощущение. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что оно означает: я нервничаю в предвкушении его прихода. Это странное ощущение, словно записанное в памяти тела в прошлом, – я много лет не давала себе его испытывать, но оно все еще живо.

Однако Джонаса с ними нет.

– Он заявил, что ему нужно принять душ, хотя только что искупался. Только воду тратит, – жалуется его мать, проходя сквозь затянутую сеткой дверь.

– Он сейчас придет. – Джина протягивает маме бутылку вина. – Мы принесли белое.

– Мы сегодня пьем красное, – говорит мама, унося бутылку на кухню.

– Не обращай на нее внимания. – Подошедший Питер обнимает Джину. – Она весь день ведет себя по-свински.

– Будь справедлив, – заступаюсь я, хотя полностью с ним согласна. – Сегодня тяжелый для нее день.

– Ты права, – соглашается Питер. – Беру свои слова обратно.

– Жаль, что я так и не познакомилась с Анной поближе, – говорит Джина. – Она казалась крутой.

– Она и была такой, – отвечаю я. – Самой крутой на свете.

Мама выходит с тарелкой сыра и крекеров. Мать Джонаса отмахивается:

– Я отказалась от глютена и молочных продуктов. Из-за артрита.

– Нужно было сказать раньше, – с раздражением бросает мама. – Я приготовила пасту. Но у нас есть оливки.

– Как Мемфис? – интересуется Джина.

Питер вздыхает.

– Грязный. Очень устали.

– Я никогда там не была, – пожимает плечами Джина.

– Элле понравилось.

– Так и есть. Это город, полный призраков, – говорю я.

– Тебе вина или просто чего-нибудь попить? – спрашивает Питер Джину.

Сквозь сетку за плечом Джины я вижу Джонаса, идущего по песчаной тропе. Его мокрые волосы спутаны. Он босиком, в рваных джинсах и синей рубашке. Он выглядит так же, как в детстве. С легким шагом, ясным взором. Заметив меня, он улыбается – не привычной мне приветливой улыбкой, как при встрече с давней подругой, а какой-то другой, более открытой и интимной, которая как будто говорит: наконец-то, спустя столько лет мы можем смотреть друг на друга без разделяющей нас тени стыда.