Бумажный дворец [litres][The paper palace]

Лестница для детей темная, крутая и без перил: опереться можно только на близко расположенные стены. Она ведет прямо из кухни в «дортуар» – похожую на чердак комнату с большими окнами и двухъярусными кроватями вдоль стен. Здесь мы собирались на пижамные вечеринки, тайком приводили мальчиков, чтобы поиграть в бутылочку, курили сигареты с гвоздикой. Из взрослой части дома сюда можно попасть только через общую ванную с двумя дверьми, которую можно было закрыть с нашей стороны.

Гостевой туалет занят, поэтому я решаю пойти в тот, что в спальне Диксона. Когда я открываю дверь, у меня падает сердце. Андреа все тут поменяла. Обои с пионами исчезли, стены покрашены в баклажановый. Восхитительную кровать под балдахином сменила обычная, заправленная бежевым постельным бельем. Деревянный пол полностью закрыт циновкой. Появились парные комоды середины прошлого века и дизайнерские стеклянные лампы. Мне хочется убить Андреа. Мне всего лишь нужно по-маленькому, но я испытываю большое искушение насрать у них в туалете, чтобы выразить свое негодование.

Вместо этого я иду в конец длинного коридора, где находится та самая ванная с двумя дверьми. Когда я запираюсь на защелку, вторая дверь, со стороны дортуара, отрывается и внутрь заходит Джина.

– Привет, – говорит она, как будто встречаться в туалете – обычное дело. Спускает джинсы и садится на унитаз.

Я стою, онемев. «Он здесь», – все, о чем я могу думать, с колотящимся сердцем, не дыша.

Джина отрывает туалетной бумаги и подтирается.

– Когда вы пришли?

– Где-то полчаса назад, – удается произнести мне. – Мы шли пешком.

– Мы не собирались приходить, но его мать грозилась приготовить на ужин жареный тофу.

Она смывает за собой и встает застегнуть джинсы. Ее лобок полностью выбрит. Внезапно меня обжигает огонь беспокойства при мысли о собственном старомодно заросшем лобке. А вдруг это кажется Джонасу неприятным? Охлаждает его пыл? Он привык к другому. Гладкому, как у ребенка.

– Твоя очередь, – говорит Джина.

Не могу смотреть на нее. Но и не могу отвернуться.

Открыв шкафчик, она находит заживляющую мазь, выдавливает на кончик пальца и достает из коробки лейкопластырь.

– Я сегодня повредила ногу, – рассказывает она. – Всего лишь царапина, но болит ужасно, и теперь еще вырос кровавый волдырь. Джонас думает, я наступила на краба.

Я смотрю, как она бережно втирает мазь в больное место. Сняв полоску с лейкопластыря, растягивает его над явно пустейшей царапиной, после чего любовно разглаживает края. Меня завораживает ее забота по отношению к себе, значимость каждого жеста. Я как будто наблюдаю за одной из тех женщин, которые на самом деле чистят зубы полные две минуты. Жду, когда она уйдет, но она достает из заднего кармана блеск для губ и склоняется к зеркалу. У меня не остается иного выбора, кроме как сесть и начать писать в двух шагах от нее, со спущенными до щиколоток трусами, чувствуя легкое прикосновение кольца Джонаса сквозь карман платья.