Мой друг Адольф, мой враг Гитлер [litres]

Муссолини кивнул: «Это я понимаю. Это нелегко. Но герр Гитлер прекрасный организатор и должен укротить фанатиков в своей партии. Нельзя позволить солдатне заниматься международной политикой государства. Государство означает закон и порядок, а там, где есть лидер, должна быть и дисциплина. Всегда есть люди, полезные для проведения революции, но после достижения победы они становятся опасными, и от них необходимо избавляться». Интересно, не о Реме ли он думал?

На своем беглом, но с причудливыми ударениями немецком Муссолини был полностью откровенен и говорил ровно те вещи, которые я хотел услышать. Я решил перейти к существу: «Ваше превосходительство, мне кажется очень важным, чтобы вы встретились с герром Гитлером. Вы оба поклонники Вагнера, и это может стать точкой соприкосновения. Подумайте, как будет выглядеть, если вы пригласите его в палаццо Вендрамин в Венеции, где умер Рихард Вагнер. Ему будет полезен ваш богатый опыт, и он сможет познакомиться с таким нужным взглядом на проблемы Европы, как они видятся из-за пределов Германии». К моему счастью, Муссолини поддержал эту идею, и я взял на себя задачу уговорить Гитлера. Я с трудом верил в свою удачу. Наконец Гитлер сможет услышать от равного себе некоторые факты о жизни, которые он, казалось, еще не был готов принять. Более того, он услышит их на своем родном языке, так как они могут встретиться наедине. Даже необязательно будет использовать переводчика.

Когда я собрался уходить, то спросил Муссолини, не подпишет ли он мне фотографию, на что он с юмором согласился. Тогда я подтолкнул ему и вторую. Он на мгновение заколебался. «А для кого эта?» – спросил он подозрительно. «Будет полезно, если я смогу передать ваши приветствия герру Гитлеру», – сказал я. Он снова пригнулся и написал: «Адольфу Гитлеру – Бенито Муссолини, Рим, февраль 1934». Я снова открыл свой портфель и извлек оттуда копию краткого меморандума, написанного мной, – ни один дипломат не смог бы проработать его с большей тщательностью, чем это сделал я, – в котором содержались предполагаемые приготовления к встрече. «Другую копию я передам герру Гитлеру по возвращении в Берлин», – сказал я. «Когда вы уезжаете?» – спросил Муссолини. «Как можно скорее», – ответил я, настроенный заняться другой половиной проблемы. «Va bene, dottore[56], – отсалютовал мне Муссолини, – передайте фюреру мои наилучшие пожелания».

Я все еще был в состоянии эйфории, когда прибыл в Мюнхен только для того, чтобы рухнуть на грешную землю, когда я ждал такси, чтобы доехать с вокзала домой. Совершенно случайно я наткнулся на двух старых друзей, которые немедленно схватили меня за руку и сказали: «Слава богу, ты вернулся, Путци. Партия пытается захватить немецко-американскую школу в Нимфенбурге. Они хотят из нее сделать гитлеровский колледж лидеров или что-то в этом роде. Бедный доктор Пфайфер не знает, что делать. Ты должен что-нибудь сделать, чтобы помочь ему». Боже мой, подумал я, снова они за свое, теперь хуже, чем прежде. Я пообещал сделать все, что в моих силах, попрощался с друзьями и поймал такси. В результате эту попытку захвата мне удалось предотвратить. Я нашел Нейрата и сказал ему, какие ужасные последствия это будет иметь для германско-американских отношений, и приказ был аннулирован. Директор был бесконечно благодарен. На самом деле из всех людей, которым я помог в те смутные времена, думаю, он единственный, кто не только не забыл об этом, но и отзывался на мои просьбы, когда я был в затруднительном положении. По возвращении в Германию в 1947 году, несмотря на мой разрыв с Гитлером и годы изгнания, велись попытки экспроприировать мой дом в Уффинге согласно законам о денацификации. Только благодаря доктору Пфайферу удалось убедить власти этого не делать.