Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Многие читатели «Преступления и наказания» восхи­щались и все еще восхищаются психологическими изощрен­ностями, щедро расточаемыми Порфирием Петровичем, за­бывая при этом, что сам-то он не придает никакого значе­ния психологии, хорошо зная, что она о двух концах и во всех отношениях скользкая. Увериться в том, что убийца не кто иной как Раскольников, было не трудно. Ведь даже по­мощник полицейского надзирателя — вздорный Илья Петро­вич, легковесный мальчишка Заметов и пьяница-мещанин — и те не ошиблись. Нет, заслуга Порфирия Петровича в дру­гом и в весьма основательном: он один до глубины постиг причину, толкнувшую Раскольникова на преступление; он понял, что дело тут вовсе не в психологии убийцы, но в злой метафизике его времени, он учуял, что стержень духовной вины не в Раскольникове, но в сердце России. За плечами Порфирия Петровича стоял подпольный опыт самого Досто­евского — «политического заговорщика», с его яростным требованием ста тысяч голов во имя водворения на земле человеческой справедливости, автономной от Бога.

В словах и действиях Порфирия Петровича чувствует­ся отечески суровая забота о Раскольникове и страх за судь­бы России, в которой, по его ироническому замечанию, «кто ж себя Наполеоном теперь не считает». Итак он знал отлич­но, что в те роковые для России годы не одного Расколь­никова тревожил образ Наполеона. Между тем, Профирий Петрович лишь повторял проверенные им на жизненном опыте слова, задолго до него сказанные Пушкиным. И не­постижимым остается, как мог Пушкин во дни краткого, но блистательного российского Ренессанса, в расцвете солнечных дней, предвидеть именно то, что привело нас всех к непопра­вимому крушению: