Электронная книга - «Совсем не мечта! (СИ)». Краткое содержание книги:
А потом… появилась подготовка к предстоящим экзаменам, бесконечные контрольные и проверочные, к которым также приходилось повторять и учить целую тонну материала, далее следовали сами экзамены — и вот школа закончилась, не успел я моргнуть. На выпускном в актовом зале я прослезился, услышав песню «Учат в школе», потому что осознал, что школьная пора не повторится… Я больше не смогу бродить по коридорам, в столовой купить коробку яблочного сока и сосиску в тесте, сидеть с Воронцовым там за одним столом и за одной партой в классе, общаться на уроках при помощи переписки на бумаге, играть в слова вместо того, чтобы фиксировать в тетради действительно важные моменты — а потом судорожно искать их в учебнике, иначе за контрольную будет «трояк»… Он был такой статный и красивый на выпускном, несмотря на то, что костюм не совсем подошел по размеру — потому что был не его. После церемонии вручения аттестатов Воронцова поздравляли и обнимали родители, невысокие, невзрачные, простенько одетые. Очень отзывчивые люди, судя по глазам, и чрезвычайно трудолюбивые — с такими-то мозолями на пальцах… Я смотрел на их семейную идиллию один: мои мать и отец вынуждены были улететь по бизнес-вопросу в Прагу, а я сказал им, что на выпускной не пойду. Я не хотел, чтобы они встречались с Пашей — я оберегал его как только мог… Я уже готовился направиться домой, как вдруг Воронцов за локоть подтащил меня к своей семье и представил как лучшего друга. Его матушка назвала меня «красивым мальчиком», а отец пожал мне руку: его ладонь была тоже большой, сухой и горячей; у моих родителей пальцы чаще холодные… Видеть счастливые улыбки всех Воронцовых мне было отчего-то тяжко. Я попытался отойти от этих солнечных людей, повлажневшие глаза выдали меня с потрохами, и раньше, чем я успел что-то понять, мать Паши обняла меня, как своего ребенка, погладила по голове и стала нежно нашептывать, что все обязательно будет хорошо, что мы с ее сыном поступим без проблем, куда захотим, и будем учиться как здесь, а раз ничего не меняется, нечего бояться и не из-за чего переживать. Вот только она не понимала, что плачу я не столько по утерянным школьным годам, сколько по времени, проведенному с Пашей…
Летом мы встречались редко, а осенью перестали совсем. Мы поступили в разные ВУЗы, погрузились в новую среду, круг общения расширился сам собой, и лишь когда меня окружила толпа из дружелюбных болтливых однокурсников, я понял, что весь последний год видел всего одного человека, лишь с ним говорил… Меня не особенно интересовали эти ребята, их истории и шутки: неосознанно я сравнивал их с Воронцовым, и по интересности они всегда проигрывали ему, хотя, казалось бы, скучный идеальный «комсомолец»!.. Честный, тактичный, справедливый, заботливый, противоречащий сам себе в столь многом…
Я знал, что Пашу мне никто не заменит, так что и не думал пытаться впихнуть кого-нибудь в свое сердце. Я был вежлив и улыбчив, если со мной заговаривал кто, но сам не начинал бесед без причины, ни к кому не подсаживался. Ночами, мучительными от одиночества, я мысленно возвращался на стройку: под спиной появлялся холодный бетон, и повернув голову набок, я впивался жаждущим внимания взором в теплые глаза Воронцова, лежащего рядом. Я тонул в его образе, пока не засыпал, сам того не замечая, а утром по-новой делал вид, что все у меня хорошо. Последнее стало для меня привычкой еще со старшей школы, события из которой без Паши я вообще не вспоминал.
Я думал, что так и закончу обучение в университете, по этим непростым рельсам кое-как доеду до конца, но еще одну иллюзию разрушил телефонный звонок. После долгой беседы, во время которой я искусно изображал воодушевление и отсутствие проблем, я убито упал задницей на подоконник мужского туалета, уронил руку с погасшим телефоном на колени и потерялся глазами в чистой голубоватой кафельной плитке.
Дверь открылась тихо, осторожно. Я не знал, кто вошел, но шаги этого человека были невероятно легки, едва приметны. Краем глаза я увидел, как колыхнулась длинная, до щиколоток, тонкая бежевая юбка.
— Это мужской туалет, — сказал я не слишком уверенно: увидев на экране мобильного, кто звонит, я одурел от радости и вполне мог забежать не в тот туалет.
— Мужской, женский, — устало вздохнул звенящий девичий голос, — все это условности, искусственные ограничения. В женском туалете очередь, а здесь свободно, так почему я должна терпеть?
В ее словах была неоспоримая логика, а в тоне — впечатляющая твердость. Я поднял глаза на бунтарку, и в светловолосой девушке узнал одногруппницу. Наверное, ее я запомнил первой из всех, кого видел в университетских стенах. Ее большие глаза были чутка навыкате, однако это не портило лицо, а добавляло выразительности, привлекательной своеобразности. Ровные, похожие на солому пряди по бокам худого треугольного лица, доставали до мочек; длинную шею, небольшую грудь, узкую талию и тонкие руки прикрывал толстый свитер с высоким воротником, на котором красовалась жирная красно-зеленая надпись «Merry Christmas!» и пьяный снеговик с бокалом в заменяющей ему руку ветке.
— Не рановато ли для такого свитера?.. Осень на дворе.
— Мне холодно. И это мой свитер, — здраво рассудила она, приближаясь к подоконнику. — Я сама имею право решать, что и когда носить. А разделение одежды по сезонам — еще одна условность.
— И что, — хмыкнул я и подвинулся, — наденешь зимой купальник?
— Ну да, — кивнула она, присела справа от меня и расправила цветастую юбку. — Если захочу. Приду в магазин, что стоит через дорогу от моего дома, в халате или пижаме, потому что мне так комфортно. Надену желтое на похороны, если усопший ассоциируется у меня именно с этим цветом. Переверну зонтик в дождь, чтобы потом окатить себя набравшейся в него водой — ради веселья и ярких эмоций. А знаешь почему?
— Потому что тебе так хочется? — предположил я, не отрываясь от ее широко распахнутых глаз. За время своего монолога она ни разу не моргнула — чуднó…
— Именно! — задорно поддакнула она и толкнула меня плечом в плечо. — А чего сейчас хочется тебе?
Чтобы незнакомая мне девушка, о которой упомянул Паша, испарилась, будто ее и не существовало…
— Разве тебе не нужно было в туалет? — спросил я вместо ответа на поставленный вопрос.
— Нужно было, но сейчас уже нет, — покачиваясь, вымолвила моя собеседница. — Существует несколько градаций желаний: «не хочется вообще», «желаемо», «хочется, но средне», «хочется по-настоящему». Мне вот в туалет хотелось средне, однако появилось другое желание, и оно вытеснило малую нужду.
По выражению моего лица она верно догадалась, что я не понял ее гениальной теории, и поспешила это исправить:
— «Не хочется вообще» — это, в принципе, понятно. «Желаемо» — это как, скажем, расслабляющий массаж: я не прочь его сейчас получить, но ничего для этого не собираюсь делать, никого не буду просить помассировать мне плечи. «Хочется, но средне» — это, например, когда тебе захотелось заказать доставку еды, но вдруг на кухне прорвало трубу — и вот ты уже больше желаешь решить эту проблему, чем есть пиццу, пока твой диван уплывает. А «хочется по-настоящему» — это то, что ты сделаешь несмотря ни на что, даже виси твоя жизнь на волоске.
Несколько десятков секунд я всерьез обдумывал услышанное, теребил в руках опечаливший меня телефон.
— А если меня сдерживают мораль и страх: не дают осуществить желаемое… То, о чем я думаю, все равно может быть моим настоящим желанием?
— Я думаю, нет, — пожала плечами студентка. — Настоящих желаний очень мало. Желание выжить невзирая ни на что одно из них: тогда ты будешь и по трупам карабкаться, лишь бы спасти свою жизнь…
— Не буду. Никогда не поставлю свою жизнь важнее чужой — то ведь тоже человек.
— Значит, ты не настолько сильно хочешь жить, верно?
Мы смотрели друг другу в глаза, и разговор точно бы продолжался, только уже без слов, совершенно на ином уровне.
— Настя, — безэмоционально процедила она, так и не моргнув.
— Влад…
В моей голове все перемешалось окончательно и бесповоротно…