Электронная книга - «Совсем не мечта! (СИ)». Краткое содержание книги:
Так что следующая глава будет тоже “Глазами Влада”: самое интересное я припас для нее.
====== Глава 76. Глазами Влада ======
Поступление в университет должно было стать счастливейшим событием в моей достаточно однообразной жизни — но оно было таким лишь для моих родителей: видя их бахвальство друг перед другом, я почувствовал себя нашим почившим пять лет тому назад псом — тем, в ком больше всего эта супружеская пара любила его медали и кубки с собачьих выставок, до которых самому животному не было никакого дела; он просто хотел внимания и заботы — как и я… Родительская гордость не грела мне душу: она не обнимала меня перед сном в детстве, не читала на ночь книг, не разговаривала со мной о проблемах в начальной и средней школе — о тех-то я бы еще рассказал, спроси меня члены семьи о причинах вечно понуренной головы.
Поддавшись наивности, полумертвой, окровавленной, пошатывающейся в самом далеком уголке моего сердца, в старших классах я полагал, что с началом студенческой жизни почувствую себя хоть сколько-нибудь счастливым. Там не будет парней, к которым по глупости я потянулся за утешением в пыльном темном подвале. Там не будет грязных и, стоит признать, весьма правдивых слухов обо мне. Там не будет того Влада, что наделал впечатляющую кучу ошибок, но не способен был выдержать удар древком грабель по лбу. Я был так опьянен ожиданием чистого листа, что упустил из вида самое главное: в свой последний год в старшей школе я был по-настоящему счастлив! Потому что со мной рядом был он…
Воронцов вполне предсказуемо до самого конца держал свое слово, как, на удивление, и я. Он не отходил от меня ни на секунду, и по инерции я тоже приклеился к нему: просиживал штаны во дворе, пока Паша окончательно стирал подошвы старых кроссовок. Будто сиамские близнецы, мы вместе приходили и на уроки, и в столовую, и в туалет; Воронцов с озлобленным недоверием смотрел на всякого в «комнате для мальчиков», словно стоило ему прикрыть на секунду глаза — и меня бы уже насиловали на полу кабинки.
После уроков мне не хотелось идти домой, так как там меня ждало лишь одиночество. Я бы с преогромным удовольствием пригласил Пашу в гости, пусть и пришлось бы чудовищными усилиями сдерживать страстный порыв отсосать ему: ох, он бы стал еще соблазнительнее — сидящий на полу с головкой члена у моих губ, испуганный и в то же время всецело подчиненный удовольствию, которое я бы навязал ему вопреки стыдливым просьбам остановиться… Но, во-первых, я боялся, что наша дорогая квартира станет своеобразным плевком Воронцову в лицо, а во-вторых, мои родители обязательно проявили бы бестактность, принявшись судить о книге по обложке — по обложке старой, потрепанной, совершенно не модной. Нет, мои мать и отец не грубияны и не садисты, но высокомерие за годы довольства высушило их сердца, потому они спокойно могли изрыгнуть ранящее Воронцова замечание и даже не осознали бы, что наступили на гордость другого человека, практически растоптали его.
По поводу приглашения к Воронцову у нас зашла речь всего однажды: пряча глаза, нахмуренный Паша сбивчиво говорил что-то о «не самых подходящих» условиях, о том, что дом, в котором они живут, чрезвычайно старый, давно нуждающийся в капремонте, а под жилыми помещениями расположилась дешевая забегаловка, на запахи из которой сбегается всякая мелкая живность. Он чувствовал себя неловко из-за социальной пропасти между нашими семьями, забывая об одном немаловажном факте: не так давно я все свободное от учебы время проводил в грязном подвале, куда наверняка захаживали крысы или хотя бы тараканы, — и там, среди пылищи и поломанной мебели, я проглатывал и впитывал кожей чужую сперму день за днем. А он обращается со мной как с непорочным принцем, подумать только…
Через некоторое время мы нашли компромисс, полностью устраивающий меня и лишь отчасти осторожного Пашу. Как звенел звонок с последнего урока, мы отправлялись на заброшенную стройку. По подобию лестниц мы забирались как можно выше — туда, где ветер обтесывал голый бетон. Я держался подальше от края, мне спокойнее было ощущать спиной вертикальные плиты; Воронцов не боялся ничего. Сперва меня тревожила его склонность стоять практически одной ногой на воздухе, завороженно глядеть с высоты, от которой у меня начинали тряслись поджилки. Но, слава Богу, Паша никогда не думал о самоубийстве, и привлекала его не столько высота, сколько красота в меру отдалившегося мира, а также возможность оказаться там, куда большинству залезть не дано. Постепенно наши будни стали заключаться именно в этом: до наступления сумерек мы составляли компанию друг другу, находясь черт знает где. Обычно я читал или слушал музыку, отсиживаясь в относительной безопасности, любовался из зоны комфорта тем, сколь многое позволяет себе Воронцов, больше и больше с каждым днем. Игр в гляделки с высотой ему было недостаточно! Он бродил по балкам: оступись — и разобьешься в лепешку! Карабкался по недостроенной конструкции на верхотуру: у меня замирало сердце от ужаса! — от страха за него… Но я не мог взгляда от Паши оторвать: в минуты опасности у него за спиной точно бы вырастали крылья, а в радужках разгорался огонь!..
Когда он уставал сдирать кожу с пальцев о промерзший камень, мы лежали вместе на бетоне, рискуя застудить почки, и глядели в темнеющее небо. Ветер щипал кожу лица; постепенно тело забывало, где низ, а где верх, и чтобы избавиться от настойчивой тревоги из-за возможного падения в небесную пучину, мы с Воронцовым молча, не акцентируя на этом внимание, брались за руки. Его большая сухая ладонь всегда была невероятно горячей — и начинала потеть, как только я дотрагивался до нее. Его невинное волнение у меня вызывало улыбку. Бесконечное множество раз я мог приподняться на локтях, перевернуться на бок, склониться к Паше и накрыть его губы своими — я не просто думал об этом, а дотошно пережевывал всякую деталь, словно готовил ограбление банка. Но каждый раз перед глазами появлялось его лицо, и выражение на нем было — как если бы я совершил самое подлое в мире предательство… Так что, конечно же, я не решался протянуть к Паше руки, ведь он ударил бы меня по ним, чем обязательно разбил бы и лежащее поверх ладоней сердце… Оставаться рядом с ним на правах лучшего друга мне было мало, однако это гораздо лучшая участь, чем не видеть его вообще, не иметь возможности прикоснуться или услышать его тихий голос, пробирающий до мурашек…
Пред Новым Годом под вечерним темным полотном на пустыре я подарил ему недавно появившиеся в продаже беговые кроссовки. Лицо Воронцова скривила боль, как только он поднял крышку коробки. Он попытался вернуть подарок, я неумело врал ему в ответ про низкую цену и непомерно огромную скидку, но он помнил, сколько именно стоят эти кроссовки — засмотрелся на них через сверкающую витрину, когда провожал меня до дома. В итоге мое ораторское искусство победило. Воронцов, зажмурившись, прижал коробку к животу, достал из кармана средних размеров сверток, что нелепо раздувал его куртку всю дорогу. В пакете, бережно заклеенном скотчем, лежали шерстяные вещи, синие, с узором из белых снежинок — перчатки и шарф. Я не нашел подходящих слов — безмолвно бросился ему на шею! И чуть не разревелся от захлестнувших меня эмоций, когда почувствовал спиной Пашину руку… Неподвижные и немые, мы простояли так, наверное, с десяток минут, пока пальцы и лица не стали совсем ледяными. Несколько месяцев назад я бесстыдно опускался на колени перед очередной расстегнутой ширинкой, но прикосновение щеки к щеке в предновогодний вечер стало наиболее интимным моментом за всю мою жизнь…
…Откровенно говоря, раз пять, а может, и больше, я опорочил подаренные Воронцовым вещи… Уединяясь в своей комнате, просторной, светлой и довольно пустой, я ложился поверх постели без одежды, надевал мягчайшие шерстяные перчатки, сворачивал в несколько раз пахнущий снежной свежестью шарф и закрывал глаза, рисуя в темноте заброшенную стройку, ночное небо и нависшего надо мной Пашу. Через перчатки и вдобавок шарф я не ощущал пальцами собственной кожи, посему скольжение шерсти по ней было подобно прикосновениям другого человека — всегда одного и того же… Шарфом я плавно, с несуществующей в сердце Воронцова любовью гладил щеки, шею, грудь, бока и живот, в то время как правая перчатка ласкала член и яички… Никогда прежде мои оргазмы не были столь яркими и всепоглощающими, как когда я думал о нем…