Бумажный дворец [litres][The paper palace]

Я встаю, отряхиваю юбку сзади и иду к могиле Конрада. На ней всего несколько чахлых травинок. Анна бы порадовалась. Надгробие совсем простое. Всего лишь имя и даты: 1964–1983. Ему было всего восемнадцать, когда он погиб. Глупый мальчишка, который грезил о том, чтобы стать Халком Хоганом, любил маму сильнее, чем она его, и желал отцовского одобрения. Как бы он обрадовался, если бы мог видеть, в какое отчаяние пришел Лео, как разваливался на куски после его смерти, тогда бы он понял, что отец по-настоящему любил его. Я пытаюсь представить, как Конрад подтягивается на двери в своей комнате, ругается с Анной, читает комиксы на ступеньках своего домика, его уродливый махровый халат. Что угодно. Но вижу только его лицо, белое от ужаса, умоляющее, в тот момент, когда Джонас сел рядом со мной в лодке и остановил мою руку. Внезапное осознание в его глазах перед тем, как волны засосали его под воду. Я вспоминаю каждый выбор, который сделала, а потом провела свою жизнь, прячась от последствий. Выбор, который мы с Джонасом сделали в тот ветреный день. Выбор, который сделала, когда решила сохранить секрет Конрада в тайне от мамы: если бы у меня тогда хватило смелости рассказать ей – позволить ее жизни разрушиться вместо моей, – Конрад все еще был бы жив. Не только его мечты погибли. Глупые, глупые дети. Конрад все разрушил. Джонас все разрушил. Я все разрушила.

Я ложусь на могилу Конрада, приближаю губы к земле и, хотя знаю, что он никогда меня не услышит, разговариваю с ним. «Ты этого не заслужил. Ты совершил ужасный поступок, – говорю я. – Но я сделала еще хуже». Я рассказываю ему о том, какую цену заплатила, надеясь, что она мне зачтется, хотя понимаю, что бремя тайны – ничто по сравнению с бременем земли над ним. Рассказываю ему о Питере, о детях. И впервые за почти тридцать пять лет плачу о нем.

Питер сидит, сгорбившись, в баре отеля и пьет что-то янтарное со льдом. Я с порога вижу, что у него был тяжелый день. Знаю, что он ждет, когда я вернусь, чтобы рассказать мне об этом и облегчить душу. Но все, чего мне хочется, это подняться в номер и заползти под одеяло, прячась от него, от себя. Я пячусь, но тут он поворачивается и видит меня.

– Мемфис – отвратительный городишко, – выдает он, когда я выдвигаю табурет рядом с ним. – И здесь нельзя курить в баре.