Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Теперь он сказал Мусатову, сложив короткие ручки на округлом животе:
— Я все понимаю, Виктор Кириллович: вам мало Сани Куманька с его бесчинствами. Вам даже вашего сценария «Добрый человек», на который многие косятся, — мало. Вам нужно — еще!
— Нужно! — рассмеялся Мусатов и ушел.
— Ну, хорошо, — вздохнул Лев Наумович, разглядывая Киру. — Моя фамилия Блох. Старый Блох проработал на этой фабрике двадцать три года и помнит Витю Мусатова помоператора. А вам сколько, восемнадцать?
— Двадцать три, — ответила Кира.
— Целых двадцать три! — подивился Блох. — Никогда бы не поверил.
Он помолчал, покрутил головой и разразился тихим, добродушным старческим смехом.
— Слушай, Кирочка, ты, может быть, думаешь, что здесь Голливуд? Так здесь не Голливуд. Денег ты тут на первых порах зарабатывать станешь не больше, чем твоим маникюром. Может быть, даже меньше. А теперь я попытаюсь тебе объяснить для начала, как, скажем, заполнить обыкновенный аккредитив…
И Лев Наумович стал готовить Киру к экспедиции.
— Ничего, — говорил старик, — я многих многому научил. Ничего, Кирочка.
Она прибегала вечером в парикмахерскую к Вале и восклицала:
— Я прямо как в вихре каком-то живу!
Никакого вихря не было. Надо было, в первую очередь, усвоить, как оплачивать грузовую по безналичному. Но Бунчикова бледнела от зависти.
Мусатов находился в очередной командировке, Кира его больше ни разу не видела. Она еще мало кого знала на фабрике, но как-то раз, в обеденный перерыв, когда она доедала сардельку в буфете, к ее столику подсела тоненькая, как прутик, девушка в вельветовых брючках и с челкой до бровей. Через минуту появился оператор Аистов, которого Кира уже знала в лицо — весьма красивый малый, с профилем римского вельможи.
— Как ты думаешь, не ударить ли нам по простокваше? — спросил Аистов у девушки в брючках.
— Нет, я лучше — кефиру, — ответила та.
Кира глядела на них во все глаза, и ей показалось, что их разговор наполнен тайным смыслом. Если бы ей удалось вмешаться в этот разговор, то она сразу приобщилась бы к той увлекательной жизни, которая велась где-то в недрах кинофабрики.
Но как-то раз Лев Наумович послал Киру с поручением к Оружейникову. Того не оказалось в кабинете. Над столом во всю стену висела карта Советского Союза, яркая, как божий день, утыканная разноцветными флажками — местонахождение операторов. Кира нашла зеленый флажок Мусатова на берегах Оки. И сама удивилась тому, как сердце ее засуетилось, словно солнечный зайчик.
С этого дня, если при ней произносили «флажок» или «зеленый», или же сама она произносила эти немудреные слова, ее охватывало трепетное смущение, будто бы она узнала невзначай какую-то чужую тайну.
Однажды вечером Кира встретилась с Василием Максимовичем на улице. Он сразу заметил, что у нее расстроенный вид. Постриглась зачем-то. Впрочем, так, пожалуй, даже лучше, чем с узлом. Милая, красивая, расстроенная.
— Ну, Кира Антоновна, расскажите все по порядку…
— Ах, ну что там… — дернула плечами Кира. — Блох сначала таким славным показался, а теперь придирается, кричит. Хочет, чтоб все раз-и-раз…
— Значит, пока ничего «особенного»? — попытался пошутить Василий Максимович.
— Без ведомости, говорит, не возвращайся. А если ее еще не подписали? А ключ ведь не пропал никуда, так и торчал в ящике.
Двинулись через Красную площадь, к реке. Вечер был душный, шумный, полный голосов, движения, гудков и шарканья.
Асфальт мягко пружинил под ногами, и Кира ощущала его тепло — босоножки совсем прохудились, а до первой получки еще далеко, и Тоне задолжала.
Москва, как никогда, казалась тесной и перенаселенной. Не только пиво, газированная вода, мороженое в обрез, но и сам воздух. Деревья вдоль ГУМа стояли неподвижно, как в театре. А небо, очень далекое, молчаливое и просторное, темнело не торопясь; полоска желтой зари навевала легкую тоску.
На набережной Михеев скинул пиджак, рубашка его была влажная, на лбу выступили крупные капли.
Кира шла рядом, он видел ее левую щеку, завиток волос прикрывал розовое ушко.
— Сейчас хорошо бы по Волге на теплоходе, — сказал Василий Максимович, разглядывая сквозь очки белый речной трамвай, уходящий за Каменный мост. — У меня отпуск скоро…
Он молчал долго, минут пять или шесть, пока они шли вдоль газона под Кремлевской стеной.
Пять-шесть минут — длинный срок. Вполне достаточный, во всяком случае, для того, чтобы принять безрассудное решение. Впрочем, такое ли безрассудное, если женщина, идущая рядом с тобой, тебе удивительно нравится, хоть ты и знаешь ее недостатки, много, целый букет? С нежностью своей не поспоришь. Влечение свое не прогонишь прочь.