Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Комната Сони, говорит Достоевский, «была большая.., но чрезвычайно низкая, единственная, отдававшаяся от Ка- пернаумовых, запертая дверь к которым находилась в стене слева. На противоположной стороне, в стене справа, была еще другая дверь, всегда запертая наглухо. Там уже была дру­гая, соседняя квартира, под другим нумером. Сонина ком­ната походила как будто на сарай, имела вид весьма непра­вильного четырехугольника, и это придавало ей что-то урод­ливое. Стена с тремя окнами, выходившая на канаву, пере­резывала комнату как-то вкось, отчего один угол, ужасно острый, убегал куда-то вглубь, так что его, при слабом осве­щении, даже и разглядеть нельзя было хорошенько; другой же угол был слишком безобразно тупой... поблизости от ост­рого угла, стоял небольшой простого дерева комод, как бы затерявшийся в пустоте... Желтоватые, обшмыганные и ис­тасканные обои почернели по всем углам; дожно быть, здесь бывало сыро и угарно зимой».

Какая печаль, какая мерзость запустенья/ И этот комод, стоящий как бы на грани небытия вблизи от ужасного остро­го угла, убегающего куда-то вглубь/ Кажется, вот еще один шаг и попадешь в мир потусторонних теней; отшатнись назад и очутишься в другом безобразно тупом углу, в его безы­сходности, отражающей Сонину душу, зашедшую в тупик. Но там, где Соня, там и Раскольников — ему также нет вы­хода, Соню привела в это серое жилище ее греховная жерт­венность. Такая жертвенность неминуемо порождает встре­чу Сони с преступной гордыней, с носителем темной надмен­ности — Раскольниковым.

Погружаясь в глубину всех вещей, положений и состо­яний, начинаешь постигать нечто совершенно поразитель­ное, картезианскому рассудку недоступное: то, что Соня живет в своем сером углу, и есть ее метафизически уже со­стоявшаяся задолго до осуществления наяву встреча с Рас­кольниковым. Поселившись здесь, Соня, тем самым, проник­ла в душу идейного убийцы и навсегда осталась в ней. Со­нина комната это отразившаяся вовне часть души Расколь­никова. Другая часть его расколотой души находилась спра­ва за дверью, всегда запертой наглухо. Стол и кровать Со­ни стояли у стены близко от этой двери. За стеною распо­лагалась квартира некоей мадам Реслих, Гертруды Карловны, весьма почтенной сводни. Комната этой квартиры, находив­шаяся непосредственно за Сониной стеною, оставалась обыч­но нежилою.

Многое сказанное мною сейчас, с точки зрения «здра­вого рассудка», есть сплошное безумие и, вдобавок, кол­лективное: ведь еще до меня некоторые исследователи твор­чества Достоевского (назову хотя бы Мочульского, Евдоки­мова и французского писателя Жака Мадоля) отметили пря­мую связь души Раскольникова с вещным миром, его окру­жающим. Трудно плыть против течения и бороться с пози­тивным девятнадцатым веком, внушившим нам, что нет ни­какого иного подхода к искусству, кроме реалистического. Ни французские так называемые «проклятые поэты», ни французские художники — импрессионисты, ни русские сим­волисты далеко еще не достигли цели — пробить брешь в бетонной стене и показать, что на свете существуют не одни лишь реалистические методы Льва Толстого и натуралисти­ческие романы Золя. Будем же углубляться вслед за Досто­евским в дебри священного безумия/ Я уже сказал, что живя в своей комнате, Соня тем самым жила в душе Раскольни­кова задолго до своего личного знакомства с ним. Оттого так просто звучит совсем не простое и не обычное обещание Раскольникова сказать Соне, кто убил Лизавету. По словам Раскольникова, он тогда выбрал Соню, чтобы сказать ей это, когда еще не убивал Лизавету, да и самой Сони не знал, а только слышал о ней пьяный рассказ Мармеладова. Досто­евский открывал новые миры и новые не изведанные ни­кем законы бытия. Приобщая нас к этим мирам и законам, он показывает, что всё, долженствующее произойти наяву, уже «свершилось в наших душевных глубинах при содействии нашей же собственной внутренней воли, и что наши стрем­ления, мечтания и вожделения, неведомо для нашего соз­нания, принимая различные формы и виды, материализу­ются в мире явлений. Таким образом, и прямо и косвенно, Достоевский утверждает мысль великого Оригена: «мате­рия есть уплотненная человеческим грехом духовность».