Поўны збор твораў у чатырнаццаці тамах. Том 9
- Автор: Быков Василь Владимирович
- Год: 2012
- Язык: белорусский
- Год: Саюз беларускіх пісьменнікаў
- ISBN: 978-985-7007-44-8
- Жанр: Другая драматургия
Электронная книга - «Поўны збор твораў у чатырнаццаці тамах. Том 9». Краткое содержание книги:
Дзявяты том склалі кінасцэнарыі 1962–1994 гг.: «Третья ракета», «Альпийская баллада», «Западня» (кінасцэнарый Л. Мартынюка, пры ўдзеле В. Быкава), «Двое в ночи», «Волчья стая», «Долгие версты войны», «Ушедшие в вечность (Обелиск)» (кінасцэнарый В. Быкава, Р. Віктарава), «Его батальон» (кінасцэнарый В. Быкава, пры ўдзеле А. Карпава), «На Чорных лядах» (кінасцэнарый В. Панамарова, пры ўдзеле В. Быкава).
…В армию его провожали в первый день войны. Он и еще трое таких мобилизованных пришли к колхозному клубу, где их ждала полуторка и провожало несколько мужчин. Все были настроены бодро, мужчины жали руку Карпенко, желая скорого возвращения, скорого разгрома врага. «Ждем писем из Берлина», — говорил его деверь, а пожилой Грибовец все порывался рассказать случай из той, «николаевской», войны.
— Значит, это как окружили мы их в фольварке, как ударили в штыки, глядим, немчики: «Капут, капут!» и все руки вверх в плен, значит, сдаются. Взял я их шешнадцать человек и пригнал по дороге к штабс-капитану нашему…
— Ну ты что! — говорил деверь. — Ты тогда с винтовочкой. А Карпенко пулеметчик, ворошиловский стрелок, глядишь, не шестнадцать — шестьдесят пригонит. Давай Карпенко, не трусь!
И вот в разгар бодрых мужских напутствий в их тесный круг прорвалась его молодая жена Клавка и с ревом повисла на его шее.
— Ванечка, родненький!..
— Ты что? Ты что — постыдись людей. Чего ты ревешь? Вернусь с победой, вот увидишь. Разгромим врага на его территории.
— Ой, родненький, ой родименький мой, не вернешься же ты никогда! Никогда же я тебя не увижу больше! — повисая на его шее, причитала Клавка, и он зло оттолкнул ее от себя.
— Замолчи! Замолчи мне! И прочь отсюда!
Она, рыдая, отошла за спины людей, а он бодро повернулся к мужчинам.
— Ну, до скорой встречи, мужики!
— Однако затянулась встреча, — сказал он про себя и спустил с топчана ноги — погасла цигарка. Осторожно ступая между спящих бойцов, подошел к печке, взял уголек, прикурил. При вспыхнувшем огоньке цыгарки увидел задумчивые, широко раскрытые глаза Васюкова.
— Чего не спишь? — спросил он шепотом.
— Так, — вздохнул Васюков.
— Вздремни часок. Пока тихо.
Карпенко с цигаркой растянулся на топчане, а Васюков закрыл и снова открыл глаза. Он глядел на мерцающие огни в печке, а перед его глазами стояли другие картины: его деревенская околица и на ней новый сруб, усыпанный щепками двор и мать, согбенную под тяжестью бревна, которое она подавала концом ему на угол сруба.
— Может, хватит на сегодня, сынок? Может, отдохнул бы?
— Не, мама, — сказал он, подумав. — Последний венец уже, надо дорубить.
— Сколько ты уже порубил, дитятка мое! На такие молоденькие плечики — такая работа.
— Кто же за нас сделает, мама? Был бы отец, а так…
— Божечка, такой молоденький… Другие вон в игры играют, веселятся, а он…
— Ничего, мама! Вот достроим, повеселюсь.
И он достраивал. Спешил до зимы закончить, чтоб перейти в новый дом. Дорубил сруб. Ставил стропила. Крыл крышу соломой. Мать помогала. По мере того, как рос дом, светлело ее лицо…
И теперь ему все чудится, все видится, как его новый дом
…горит. Пламя с дымом бушует до неба, бегает, плачет мать.
…разваливается от взрыва снаряда, разлетаются стропила и бревна, и на дворе ничком лежит убитая мать.
…как дом таранит немецкий танк, и он обваливается, а в окне, вскинув руки, застыла в ужасе мать…
Когда дверь за старшиной закрылась, Пшеничный, зло оглянувшись на нее, просипел:
— Я вам постучу подъем!
И, еще подождав немного, отошел подальше от будки, перепрыгнул кювет и вышел на дорогу. Тут он остановился, вслушался. Потом быстро пустился вниз по дороге к мостку.
Быстро шагая по лужам, он что-то зло бормотал про себя, иногда оглядываясь. На востоке уже светлел край неба, начинало светать. Дождь перестал. Пшеничный прошел по дороге к двум березам, огляделся. Сторожка едва белела вдали, впереди никого больше не было.
Пройдя еще немного, он размахнулся винтовкой и швырнул ее в бурьян за канаву. Расстегнул шинель — стало тепло. Потом достал из кармана кусок хлеба и стал на ходу жевать его, поглядывая по сторонам.
Так на его пути оказалась деревня — крайний дом, изгородь, на ней забытая мокрая тряпка. Послышались какие-то голоса, и Пшеничный замедлил шаг.
Вдруг из-за хаты появился немец, с усилием кативший на дорогу мотоцикл, за ним шел другой в длинном плаще и в офицерской фуражке. Первый поставил ногу на заводную педаль и увидел Пшеничного.
— Хальт! Хальт!
Оба они схватились за оружие, и он проворно вскинул вверх руки.
— Я плен. Плен. Рус капут.
— Капут? Я, я. Гут капут.
Немцы опустили оружие, первый подошел к нему и обшарил его карманы, заглянул в красноармейскую книжку.
— Пишенишни. Ротермеен, — прочел он и передал книжку офицеру. Тот брезгливо взял ее рукой в кожаной перчатке.
— Я сам плен. Плен, плен, — растерянно твердил Пшеничный.