И восстанет мгла. Восьмидесятые

— Пап, а почему корабль взорвался? — попробовал он осторожно выяснить у отца причину невероятного события.

— Придурки потому что, — лаконично и буднично ответствовал тот. — Сэкономить захотели… У нас носители одноразовые: вынесли спутник в космос — и сгорели в атмосфере. А они на одном и том же вознамерились туда-обратно полетать. Это же не «Жигули». Там малейший изъян, какое-то неприметное повреждение — и все… Взрыв или разгерметизация. Без шансов уцелеть.

— А они не знали про то, что ты знаешь? — изумленно раскрыв глаза, переспросил его озадаченный мальчик.

— Знали… Но думали у бога в лотерею выиграть — американская мечта, — маловразумительно заключил свою тираду папа. — Не получилось. Ничего нового под луной… Да и на Луне тоже.

С тех пор Алеша благоразумно решил никогда не играть в лотерею. Пластмассовая модель космического судна «Союз», которую он собственными руками склеил из деталей конструктора, подаренного на день рождения бабушкой Верой, усадив внутрь на миниатюрные кресла у иллюминаторов двух крошечных космонавтов, вдруг перестала манить его мечтой о космосе, о полетах к другим планетам и звездам.

Получалось, что из-за роковой ошибки чужих самонадеянных и небрежных людей любой мог вот так же быстро и неотвратимо вмиг превратиться в пламя, не имея никакой возможности действовать, бороться, защищаться, и маловажно, какой ты умный, старательный, замечательный. Снова что-то неправое, стихийно-жестокое, противное человеческой природе серым туманом, мглой поднималось, проявлялось во взрослом мире…

Отчего бы вместо живых людей не посадить внутрь корабля железных роботов?.. Алеша читал о них в «Технике — молодежи».

Жизнь каждого человека воспринималась им как настолько самоочевидный, неоспоримый абсолют, высшая ценность, что не укладывалось в голове, как некто извне, посторонний, может иметь над ней власть и по случайности ли, преднамеренно ли лишить другого его неповторимого, исключительного бытия. Ведь после смерти нельзя вернуться, чтобы пожить сызнова еще раз — это Алеша уже давно и зримо осознавал. Папа ранее подтвердил его мысль, разрушив последнюю надежду, что, может быть, он пока маленький, чего-то не знает, не понимает…

Вообразить себе мир, в котором его нет, живущий своей бессмысленной жизнью, на которую не глядят его глаза, о котором нет его мыслей — детский разум все еще был не в состоянии. Неправда, что он может исчезнуть, а мир останется… Неправда, потому что этого не может быть.

Все люди от рождения — субъективные идеалисты. Однако некто из этого с горечью вырастает, а кто-то, как Беркли, отказывается грустить.