Перекресток версий. Роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» в литературно-политическом контексте 1960-х — 2010-х годов

Итак, летом 1988 года лозаннское издательство уже есть в природе, а двух редакторов — Эткинда и Маркиша — еще нет. Они эмигранты, значит, по определению «антисоветчики», упоминать о таких запрещалось, и это «советское табу» пока не отменили в ЦК КПСС.

Аннинский так и не объяснил, по какому источнику «Октябрь» публиковал гроссмановский роман. Возможно, догадывался, но точными сведениями вряд ли располагал. Даже когда вышел октябрьский номер журнала «Дружба народов».

К осени 1988 года издательство «Книжная палата» завершила редакционную подготовку книги. Типографский цикл начался.

В мемуарах бывший главред отметил, что уже шла верстка. И вдруг — новость: «14 октября в издательство позвонил Федор Борисович Губер, сын вдовы Гроссмана, Ольги Михайловны Губер, и сказал, что должен незамедлительно приехать по делу чрезвычайной важности».

Дело и впрямь оказалось важным. Губер привез рукопись. И Кабанов подчеркнул, что в это было «трудно поверить».

Еще бы не «трудно». Журнальная публикация закончилась в апреле, с той поры Кабанов и его жена пытались найти источник текста, редакция журнала сведения не предоставила, дочь автора тоже, и вдруг появилась рукопись.

Аутентичность ее не вызвала сомнений в редакции «Книжной палаты». Потому что на титульном листе — посвящение: «Моей матери Екатерине Савельевне Гроссман».

О посвящении, согласно Кабанову, не было известно ранее. Сообщил он это невзначай, а сведения весьма интересные. В заграничных журнальных публикациях и лозаннской книге нет посвящения.

Подчеркнем: рукопись Гроссмана копировали Войнович, Сахаров, Боннэр, Твердохлебов, Сандлер. И нет оснований полагать, что копировавшие не сочли бы нужным сделать копию титульного листа с посвящением.

Нет оснований полагать, что Эткинд и Маркиш, готовившие издание книги в 1980 году, игнорировали бы посвящение. Кстати, у них были копии двух неидентичных гроссмановских рукописей.

Уместно подчеркнуть еще раз, что в интервью для немецкого документального телефильма Эткинд рассказал о титульном листе. Получив микрофильм от Циглер, «посмотрел пленку на свет и увидел то, что меня удивило — заголовок: „Василий Гроссман. Жизнь и судьба. Москва. 1960“ — напечатано на машинке».

О посвящении в интервью Эткинда не сказано ничего. И это, конечно же, не случайность.

Получается, что в редакции журналов «Посев», «Грани» и «Континент», а также лозаннского издательства попали копии тех рукописей, где нет посвящения. Другое объяснение вряд ли найдется.

В мемуарах Кабанов не упомянул заграничные журнальные публикации. Не объяснил и причину отсутствия посвящения в лозаннской книге. Однако подробно рассказал, откуда взялся губеровский экземпляр: «У Гроссмана был друг детства Вячеслав Иванович Лобода. Прежде чем отнести роман в журнал к Кожевникову, Василий Семенович, много жизнью ученный, отдал черновую, сильно правленую рукопись Лободе и попросил ее сберечь. Лобода не дожил до того времени, когда негорящая рукопись перестала быть смертельно опасной. Продолжала хранить его вдова. Так и хранила — в авоське, завернутую в полотняную тряпицу, как привез ее из Москвы в Малоярославец Вячеслав Иванович. При нежданных визитах вывешивала она эту авоську за окно, как привыкли вывешивать зимой продукты не имеющие холодильников простые советские люди. И даже потом, после публикаций в „Октябре“ и первых рецензий, долго еще не решалась открыться. Может быть, уже не от страха — от привычки к нему». Оборот «может быть» весьма примечателен в контексте повествования. Указывает он, что речь идет о предположении, а не утверждении. Автор, значит, не уверен, что сказанное им соответствует фактам.