Гражданская рапсодия. Сломанные души

— Алексей Гаврилович, господа, прошу простить нашу несдержанность. Это баронесса София де Боде. Мы так давно не виделись. И так странно было увидеть её здесь, в военной форме. Я просто растерялась.

— Мы учились вместе в Смольном институте, — взялась пояснять Маша. — Только когда мы с Катенькой носили платья серого цвета, София уже переоделась в белое[4].

Толкачёву было всё равно, каких цветов девушки придерживались во время обучения, ибо габардиновый плащ не грел по-прежнему. Снег прекратился, стало холоднее, и холод с каждой минутой усиливался. Тучи над головами разошлись, в открывшиеся прорехи ринулось солнце, купола кафедрального собора засияли ярче.

Катя представила баронессе своих попутчиков. Когда подошла очередь Липатникова, тот спросил:

— Простите, а генерал-лейтенант де Боде Николай Андреевич кем вам приходится?

— Это мой отец.

— Что ж, — Липатников выпрямился, — передавайте поклон при встрече. Мы с батюшкой вашим встречались не единожды. Так и скажите, дескать, подполковник Липатников кланяется. И позвольте, раз уж мы так удачно встретились, не подскажете, где нам найти генерала Алексеева?

София расправила плечики, лицо её стало строже и официальнее, как у члена распорядительного комитета Офицерского собрания.

— Желаете записаться в Организацию?

— Именно, — кивнул Липатников.

София улыбнулась — улыбка у неё получилась обворожительная, и женская сущность вновь пробилась сквозь напускной офицерский лоск эмоциональной тирадой.

— Я вам сейчас объясню, тут недалеко. Я тут и дежурю для этого. Пройдёте через площадь к собору, от него повернёте налево и по Платовскому бульвару выйдите к Барочной улице. А там двухэтажное здание городского лазарета. Извозчика не берите, сдерёт втридорога да ещё круг по городу даст. Только к вечеру и доберётесь, — и обратилась к Кате. — Там и встретимся. Там у нас и штаб, и госпиталь, и казарма. Я вернусь часам к шести…

Идти пришлось в гору; выпавший снег расползался по тротуару вязкой кашицей, ноги вязли в ней, как в грязи, а дворники убирать улицы не торопились. Осин, наверное, пожалел, что так принципиально перехватил у Толкачёва Катин чемодан. Под его тяжестью юнкер шел, подавшись глубоко вперед, вздыхая и ежеминутно перекладывая чемодан из одной руки в другую. Толкачёв смотрел ему в спину. На боку висел солдатский вещевой мешок, худой, как и сам юнкер. Узкая гражданская шинель, затёртая и словно обкусанная по подолу, казалась на нём чужой. Сапоги тоже казались чужими, и только фуражка с алым околышем была точно по голове. Поворачивая на Платовский бульвар, Осин оглянулся, посмотрел на Катю. Девушка шла между Машей и Липатниковым. Подполковник держал её за локоть и что-то рассказывал. Катя слушала внимательно, чуть прищурившись; при каждом вздохе губы её раскрывались, обнажая ровные белые зубы. От такой полуулыбки захватывало дух. Осин опустил глаза и больше не оглядывался.