Гражданская рапсодия. Сломанные души

Поезд подошёл к Новочеркасску вскоре после полудня. Вокзал выглядел мирно, не было ни красных флагов над крышами, ни гиблых лозунгов на стенах. В череде пассажиров, спешащих к перрону, преобладали пелерины и драповые пальто с отложными воротниками. Зашипели тормоза, станционный кондуктор дважды ударил в колокол. Проводник будничным голосом сообщил, что стоянка продлиться пятнадцать минут.

Падал снег, не крупный и не частый и настолько ленивый, что, казалось, будто не хотел падать вовсе. Толкачёв спустился на перрон, подал руку Маше, затем Кате. Хотел взять Катин чемодан, но его опередил Осин, и посмотрел при этом на штабс-капитана с таким вызовом, словно в этом чемодане заключалась вся его жизнь. Ну и бог с ним. Толкачёв потянулся к чемодану Маши Петровской, но его уже взял доктор Черешков. Такая поспешность вызвала улыбку, пожалуй, первую после Петербурга.

Последним из вагона вышел Липатников.

— Будилович не с нами? — спросил Толкачёв.

— Он до Ростова.

В общем потоке пассажиров они прошли через вокзал и оказались на площади. Справа выстроились в ряд крытые пролётки, за ними чуть левее стояли широкие платформы ломовых извозчиков. Прямо у горизонта над крышами домов рвал крестами серое небо войсковой кафедральный собор. Золото куполов отсвечивало даже сквозь снежную пелену; пассажиры выходили из вокзала, кланялись на купола и крестились.

— Что ж, друзья мои, давайте определимся, — сказал Липатников. — Родственников, стало быть, у нас здесь нет, знакомых, полагаю, тоже. Где искать организацию генерала Алексеева, не знает никто.

— А давайте спросим, — кивнул Черешков.

Возле тумбы с объявлениями стоял невысокий худенький офицер в серой папахе и бекеше, и приплясывал, пытаясь согреться. Потому как снег вокруг был утоптан, можно было судить, что стоит он здесь давно.

Липатников подошёл к офицеру.

— Позвольте узнать…

— Прапорщик де Боде, — представился тот.

Голос звонкий и приятный. Едва услышав его, Толкачёв с уверенностью был готов сказать «прапорщица», но такого звания в русской армии не существовало, и он промолчал. Липатников молчать не стал. Он прищурился лукаво и спросил:

— Вы же девушка, так?

Это действительно была девушка — лет двадцати, большие серые глаза, раскрасневшиеся на морозце щёки. Военная форма ей определённо шла, однако Толкачёву это всё равно казалось несуразным. Он всегда был принципиально против женского присутствия в армии. Батальон смерти Бочкарёвой, с которым он однажды пересёкся, вызывал у него раздражение. Максимум, на что он соглашался, белый платок сестры милосердия.

— Прапорщик де Боде! — уже чеканным голосом повторила девушка, и стало ясно, что любые сомнения относительно её положения будут как минимум неуместны.

— София! — воскликнула вдруг Катя. — Господи, София! Это ты!

Катя шагнула к прапорщику, схватила её за руки. Та вспыхнула и разве что не завизжала от радости. Толкачёв отвернулся, дабы не видеть это падение достоинства: вот тебе и офицер.