Избранные труды по русской литературе и филологии

Одновременно с Кавериным и его старшие современники испытывали потребность оценить литературное значение Шкловского – не только Тынянов и Эйхенбаум, которые в 1928–1929 гг. намеревались издать книгу о нем[576], но, например, и далекий от этого круга А. Белый[577]. Б. М. Эйхенбаум писал о Шкловском: «Он существует не только как автор, а скорее как литературный персонаж, как герой какого-то ненаписанного романа – и романа проблемного»[578]. «Проблемой» являлось само биографическое поведение Шкловского, а оно было обращено им в излюбленную литературную тему. В записях, сделанных Кавериным в 1926 или 1927 г. для занятий руководимого им семинара по современной прозе в Ленинградском институте истории искусств, о герое-рассказчике Шкловском говорится: «Характер настолько четкий, что, имея в виду его книги, можно писать о нем как о герое литературного произведения. Сам лезет в роман»[579]. Поэтому под прототипом Некрылова надо понимать не только реальное лицо, но и литературную личность, про которую было сказано: «…тот Виктор Шкловский, про которого я пишу, вероятно, не совсем я, и если бы мы встретились и начали разговаривать, то между нами даже возможны недоразумения»[580]. Шкловский строил свою прозу так, как если бы читатели знали биографию автора или даже были знакомы с ним и его друзьями, и, в частности, включал в нее свои письма к Тынянову, Эйхенбауму и другим. Таким образом, роман Каверина возникал на литературно-биографической основе, созданной самим прототипом. Объясняя появление Некрылова, можно вспомнить и следующие слова Шкловского: «Я больше говорил, чем писал. То, что я говорил, помогало писать, но не записано»[581]. Это «незаписанное» было «записано» Кавериным и помогало построению романа.

«Скандалист» был задуман как опровержение литературных взглядов Шкловского, отрицавшего в спорах о путях развития русской прозы саму возможность современного, не эпигонского, романа. Отсюда слова Драгоманова в его последнем разговоре с Некрыловым, отраженные затем в финале, – об «учениках», которые «не умеют писать романы, но для того, чтобы вывести тебя, они научатся этому делу» (с. 289). «Человеческие судьбы, личные отношения не хотят пересекаться с материалом», – писал Шкловский[582]. Задачей Каверина (как он пишет об этом в «Очерке работы», открывающем его собрание сочинений 1963 г.) было опровергнуть точку зрения и прогнозы Шкловского. «Человеческие судьбы» и «личные отношения» в «Скандалисте» включены в литературный быт, но он дан не как у самого Шкловского, шедшего за В. Розановым, а именно как «быт» в традиционном социально-психологическом романе. При этом Каверину удалось «историзовать» узкий, казалось бы, круг специфически профессиональных «страстей» – за ними ощущаются коллизии более широкого значения. Чтобы понять это, следует обратиться к основному литературному источнику образа Некрылова – книге Шкловского «Третья фабрика» ([М.], 1926); к ней дана в «Скандалисте» прозрачная, с указанием издательства, отсылка: «Она выходит в „Круге“, в декабре» (с. 94).