На сибирских ветрах. Всегда тринадцать

Проснувшись раньше обычного, Золотухин услыхал тишину. Погода держалась теплая, в спальне на ночь не закрывали окно, и снаружи, с улицы, ни звука... Значит, рано еще, очень рано. Значит, спит еще Новинск.

Продолжая дальше прислушиваться, Золотухин понял, что разбужен не одной лишь этой тишиной. Тихо было и в нем самом. И внутри все заглохло, замерло. Так бывает в последний момент, перед тем как принимаешь решение. Сознаешь, что никакой иной выход невозможен, и все же на миг замираешь... Который может быть час? Вероятно, начало шестого. Да, так и есть. Половина шестого. А на Чурым условились выехать в девять. Значит, в запасе еще два с половиной часа. Нет, не так. Лучше скажи: всего два с половиной!

Все еще сохраняя неподвижность, Золотухин постарался восстановить в памяти последние дни, начиная с поездки на комбинат, со встречи с Ожогиным. А что потом? Непрерывный поиск хоть какой-нибудь зацепки. Десятки раз сносился с субподрядчиками, звонил на Чурым, уговаривал, увещевал, предупреждал, грозил, упрашивал. В конечном счете чувствовал себя как тот злосчастный человек, что безрассудно расшибается лбом о глухую стену — и только искры из глаз.

Так продолжалось до минувшего вечера, когда окончательно понял бессмысленность своих попыток. Вернулся домой и сразу лег, сославшись на головную боль. Сон наступил сразу — глубокий, без сновидений. Теперь же, проснувшись, услыхал тишину. И понял, что до отъезда на Чурым остается... Снова взглянул на часы. Оставалось всего два часа!

Осторожно поднявшись, прошел в ванную. Затем, одевшись, вышел из дому. Вера Ильинична продолжала спать — возможно, видела во сне московскую квартиру, ту, что должна соответствовать положению мужа в главке.

Такого утра Золотухин давно не знал. Обычно в одно и то же неизменное время за ним приходила машина. Отправлялся в управление. Проходил в кабинет. Начинал оперативку. Подписывал документы. Выезжал на строительные площадки. Воротясь, опять с головой уходил в управленческие дела... Все было уплотнено, пригнано до последней минуты, никаких отвлечений или пауз. Теперь же словно выпал из раз навсегда заведенного распорядка. Просто шел. Просто по улице. Просто ранним утром.

Первый трамвай бежал по светло накатанным рельсам, и они отражали небо, в котором еще не успела завязаться дневная голубизна. Трамвай был первым, бежал пустым, звонил на поворотах, будто себе самому, и сквозь вагонные стекла просматривалась такая же пустая, безлюдная улица. Затем на перекрестке показалась круглобокая уборочная машина. Старательно вращая щетки-валики, она прибирала проезжую полосу улицы, а следом шла другая, поливочная, и солнце, поднявшись над домовыми кровлями, радугой играло в водяной пыли.

Золотухин шел дальше, и с каждым шагом ему открывалось новое. Поравнялся с дверьми кафетерия, были они еще заперты, но из кухонного цеха доносились голоса поварих и вкусно пахло только что испеченными пирожками и булочками. На щите объявлений прочел: «Развивайте свой эстетический вкус, записывайтесь на курсы художественного вязания!» Пробежали вприпрыжку двое мальчишек. Один спросил: «Как дома у тебя?» Другой ответил: «Порядок! Папа сдал на пятерку!»