Письма с Первой мировой (1914–1917)
- Автор: Краузе Фридрих Оскарович, Краузе Оскар Фридрихович
- Год: 2017
- Язык: русский
- Год: Нестор-История
- ISBN: 978-5-4469-0168-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Письма с Первой мировой (1914–1917)». Краткое содержание книги:
Надо опять заняться фотографией, которую я последнее время как-то забросил. Любопытно будет потом вспоминать.
Скоро, скоро я получу от тебя письма. Вероятно, уже через неделю буду их держать в своей руке! Вот видишь, Шурочка, как можно, когда приходится, ограничить свои пожелания! Для меня недельный срок уже стал небольшим.
Иду спать. Целует твой Ежка.
23.
Б[роды], 28-го июня 1915 г.
Ура, Шурочка! Сегодня я богат! Я получил совсем неожиданно три письма от тебя! Еще несколько восклицательных знаков!!!!! Ура!!!
Вчера вечером, когда мы вернулись с Звездиным из санитарного управления домой, я нашел на столе первое письмо от тебя (вернее, 17-е) от 22-го числа! Было в пути только пять суток! Совсем свежие известия! Принесли из почтовой конторы младшие коллеги. Сегодня же утром, пока мы пили чай, Пиперидин фельдшер, приехавший зачем-то, привез мне еще два письма (15-е и 16-е, от 16-го числа), которые тот получил здесь, пока мы стояли в Р[адзивилове]. Вот какой я богатый! А я рассчитывал получить не раньше чем через неделю… Напрасно я так не доверял полевой почте. Я мог бы сейчас иметь уже все твои письма. Поспешил поскорей исправить ошибку и послал сейчас тебе и в Ригу телеграммы.
А ты все-таки невеселая, Шурочка. Общий тон твоих писем грустный, хотя мне кажется, что здесь большую роль играет то, что ты не знаешь, дойдут ли они… И ты опять пишешь о слезинках, правда, не о горячих слезах, но всё же слезинках. Не надо слезинок, Шурочка, в особенности не надо из-за наших здесь «товарищеских» отношений. Не стоит того, ведь ты знаешь, как мало меня это по существу затрагивает, больше времени остается для чтения, для писем. К тому же в последнее время как будто у нас с Катовичем снова завязываются более нормальные отношения, а Пипериди и Солтык далеки. Пускай тебя всё это не огорчает.
И все-таки ты умница у меня. Все-таки ты права, если пишешь, что стала спокойней, приветлива и сдержана, ведь эти три недели в Киеве для тебя были наглядным уроком (прости профанацию!), как мы с тобой будем жить потом!.. Чем дольше мы живем вместе, тем реже и невозможней становятся минуты непонимания, тем ярче и ясней горизонт, светлей будущее, а мрачные предчувствия, страхи и опасения, – они куда-то исчезают, растворяются, перестают существовать… Не может не вселить всё это определенную уверенность, даже больше – глубокую веру в наше будущее… Я давно и бесповоротно уверовал, и меня с этой точки не сдвинешь!
Моя милая, дорогая Шурочка, моя умница-женушка, неразрывно со мной связанная, я люблю тебя. И я знаю, ты будешь всё спокойней и спокойней, будешь всё определенней отличать то, что временно от того, что останется, и наши теперешние невзгоды и затруднения, причина которых вне нас, станут задевать только поверхность твоей души, не омрачая светлой ясности ее глубин… Я верю. И тогда не будет ни слез, ни даже слезинок, будет только светлое ожидание! Три недели, прожитые с тобой в Киеве, мне в том порукой!
Что ты на это мне скажешь, Шурочка моя, моя и только моя?
Я люблю тебя.
24.
Б[роды], 29-го июня 1915 г.
Моя милая Шурочка. Вчера мне не хотелось больше писать о маловажном и повседневном, захватила тема письма… Отправить не удалось, не было санитарного поезда. Пишу тебе теперь о наших происшествиях за эти последние три дня. Предварительно сообщу на всякий случай, что из Р[адзивилова] в последний день отправил книжку и 150 рублей денег. Надеюсь, что не затеряются, говорят, что почта теперь совсем наладилась. Как только получу жалованье и порционы, пошлю тебе еще 250 рублей и таковую сумму надеюсь посылать тебе ежемесячно. Буду стараться жить скромно, пора же за ум взяться.
Здесь в интендантстве вышла задержка. Нас не признают, так как мы всё еще без номера… будто бы и не существуем официально! Теперь послана куда следует телеграмма и бумаги. Надеемся, что дело скоро наладится. Лошадей и повозки мы получили вчера вечером: 10 лошадей, из них две верховых, и четыре крестьянских повозки. Пока всё оставили там, откуда нам их дают. Думаем, что не сегодня-завтра нам будет назначение, тогда и возьмем. Прикомандировали нам и по пять нижних чинов для ухода за лошадьми. Как видишь, мы теперь уже немалая часть. Когда двинемся в поход, то образуем длинную ленту!.. Вот какая я теперь важная птица!
Вчера в санитаром отделе происходило совещание всех медицинских начальников частей армии для выработки определенного плана санитарных мероприятий. Вероятно, и мы в этих мероприятиях будем играть известную роль, и наша доля участия уже предопределена. Пока, однако, нас еще не известили ни о чем.
Заказал я сегодня нашему столяру ящик для канцелярии, складной столик и табуретки. Он с рвением взялся за дело. Изленились ведь все мои солдаты от ничегонеделания. Корехов[241] остается бравым парнем. Я думаю, что на него я могу положиться. Бобровника же (тот, который получил отпуск и опоздал на сутки с лишним) я еще в Киеве себе приметил, да и ты считала его плутоватым. В Р[адзивилов]е у доставленного со станции покойника (швейцара станции, помнишь?) пропали часы, пало подозрение на Бобровника. Солтык метал громы и молнии, он бы всё дело испортил. Мне же с Кореховым удалось дело покончить миром. Часы нашлись, но Бобровник и в самом деле оказался тут виноватым. Поставь дело официально – и он пошел бы под расстрел, а так ему вышел хороший урок. Я думаю, он его не забудет. Вот наши заботы, чем мы живем…
241
Корехов, старший унтер-офицер, георгиевский кавалер.