И восстанет мгла. Восьмидесятые

Панаров молчком и не шевелясь слушал, с дурманящим чувством понимая, что его затягивает туда, откуда он уже не сможет выбраться. Сейчас еще можно встать, поблагодарить и вернуться в свой обыденный, привычный мир.

— Вот привяжусь к тебе — что будешь делать? — спросила Любовь, едва коснувшись его щеки прохладными пальцами. — Утопишь?.. Или зарежешь?

Одним движением Анатолий вскочил со стула, бросился к ней и немного неуклюже обнял сзади за плечи. Любка податливо чуть откинула голову назад, обнажив длинную шею с едва наметившимися морщинками… Все получилось почти само собой…

Совсем чуть-чуть, безотчетно, где-то в глубине вырвавшегося из клетки подсознания Панаров уловил, кожей ощутил это «почти»… Как внимательный, искушенный взгляд режиссера, из-за занавески оценивавшего степень реализма разыгрывавшейся пред камерой сцены.

Уже в глубокой темноте, собирая волосы в пучок на затылке и вновь небрежно запахнувшись в халатик, Любовь деловито спросила:

— А что ты своим скажешь? Что с колхозного поля пешком шел? Автобус сломался?

Панаров, лежа на койке и блаженно улыбаясь в потолок своим мыслям, с усмешкой повернул к ней голову.

— Иногда быть безупречным алкоголиком очень помогает в жизни. Репутация… Сейчас оденусь, возьму полбутылки со стола и пойду домой. У палисадника выпью — и готово. Алкаш с друзьями-забулдыгами нажрался после картошки и еле приполз… Могу даже честно сказать, что от любовницы возвращаюсь.

— А ты, я смотрю, не только книжки по истории читаешь, — шутливо погрозила пальчиком Любка. — В любовницы уже меня записал… Присвоил.

— Прости, я не это имел в виду, — поднявшись с примятой постели, Анатолий обнял ее, покрыв тонкие пальцы своими ладонями. — Я хотел сказать, что говорить и врать ничего не придется. Все будет как обычно.

— Я и не обиделась, — Любка грациозно, по-кошачьи потянулась вверх в его объятиях. — Знаешь, так хочется быть чьей-то… Любовницей, вещью — все равно. Лишь бы не ничьей.

— Ты будешь у меня не любовницей, — поглаживая ее кожу, прошептал он на ухо.

— Ну вот, а кем тогда? — она с притворной обидой вырвалась из мужских рук.

— Кто-то давно сказал, что сон — единственная роскошь бедняка. Ты будешь моим голубым цветком, сновидением… — тихо и медленно произнес Панаров. — Из которого я нехотя буду пробуждаться к реальной жизни… Дай вздохнуть в этом сонном мире, целовать излученный путь.

— Ага, значит, я твой кошмар! — воскликнула она и шаловливо схватила Анатолия за ухо.

— Нет, ты мое доказательство.

— Доказательство чего?

— Того, что иные миры существуют.

— Ты же вроде говорил, что атеист и детей запретил крестить?

— Ну уж нет, — протестующе замотал головой Панаров. — Я не атеист, не монотеист, не политеист и даже не пантеист… Я деист, если хочешь.