И восстанет мгла. Восьмидесятые

— Нет, я в школе в математике дуб-дубом был, — откровенно сознался Анатолий. — Мне одни гуманитарные науки давались.

— А что же ты не пошел в институт? Голова у тебя, видно, была светлая…

— Мне это даже в мысли не пришло, — помолчав мгновение и решившись приоткрыться, промолвил он. — Нам только-только паспорта выдавать стали. Ни мать, ни отец из деревни никуда не выезжали, как с Сахалина на материк воротились. Отец пил, мать гонял. А она с младшим возилась. Не до меня было обоим. После школы друг в училище железнодорожное махнул поступать, меня с собой взял. А там армия, потом семья: жить надо, работать… И все.

— Да, грустно, — отвернувшись в сторону, жалостливо нахмурилась Любка. — И сколько вас таких… Как думаешь, не впустую хоть все это?

— Что?

— Вот все… Война, целина, колхозы, стройки, плотины, каналы с мечтой о жизни прекрасной, свободной и светлой.

— Может, дети наши счастливыми будут, — неуверенно вымолвил Анатолий и тут же понял, что сморозил глупость.

— У меня нет детей… — безотрадно произнесла женщина и поспешно перевела разговор на другую, отвлеченную тему. — А ты в коммунизм веришь?

— Верил… «Когда я прозревал впервые», в юности, в космос полетели там и все такое, — снова раскрыл душу Панаров, с облегчением уходя в неопасные сферы, чтобы опять неуклюже не задеть больное место спутницы. — Сейчас уже нет, конечно… Ты много кругом людей, как из книжек Ефремова, видела? У всех же одно на уме! Устали, поди, за идею, за «зов бесцельный», изверились… Об идеале можно грезить, пытаться насильно воплощать его в жизни — преступно.

— Люди меняются… Может, лучше будут лет этак через двадцать, достойней нас, — мечтательно вздохнула Любовь.

— Предпосылок нет. Мы не лучше своих родителей. А они — своих, — резко заметил Анатолий. — Дух человеческий не развивается во времени, только истязается сизифовым трудом, бесполезным круговым движением. Во все времена существует одно и то же, этому еще греческие пифагорейцы учили. А их — свои древние учителя. За всем прогрессивным проглядывает извечное возвращение. Суеверие прогресса действует в молодости, лет до тридцати, не больше, ежели человек задумываться о жизни начинает.

— Ты пессимист… Коли б я не была оптимисткой, ты бы сегодня и провожать меня не пошел, старую каргу сорокалетнюю, «с роковой пустотой в сердце», да? — рассмеялась она, снова как бы невзначай тряхнув роскошной черной волной. — Все будет хорошо в этом втайне не таком уж плохом, хоть, может, и движущемся по кругу цикличном мире.

По сторонам грунтовой, посыпанной мелким дробленым бурым щебнем дороги потянулись ряды начинавших по-осеннему редеть палисадников с созревшими на низко прогнувшихся, словно кряхтевших под их тяжестью ветвях сентябрьскими яблоками, в основном шафраном с жесткой кожурой, и уже обнажившейся и подсохшей на солнце землей грядок.