Собиратель Сухоруков

«Досчитать медленно до двухсот – и идти в бой, – напомнил я сам себе. – Ну, что, Червячок, пошлешь нам божественной удачи?».

«Нет, ты посмотри! – хрипло хохотнуло у меня в голове. – Еще удачи?! Да я тебя под самый нос к пурепечам привел, а они до сих пор дрыхнут! Давай-ка дальше сам».

«Как скажешь», –улыбнулся я и глянул наверх.

Небо над восточными горами уже начинало слегка сереть, но было всё еще темно. Глубина оврага здесь не превышала двух метров – идеально для того, чтобы подкрасться. А вот для того, чтобы полуторарукий калека смог быстро выскочить наверх – многовато. Так можно и застрять здесь, а мне этого очень не хотелось. Я толкнул стоявшего справа золотого.

– Как дам сигнал: сначала подсадишь меня наверх, – шепнул ему едва слышно. – Только потом сам в атаку пойдешь.

– Слушаюсь, – недовольно засопел стражник.

Сто девяносто восемь… Сто девяносто девять…

– В бой! – рявкнул я громко и отрывисто.

Тут же сильная рука подперла мой зад и практически выкинула из оврага. Я лег животом, закинул ногу наверх и пружинисто вскочил, выхватывая топор из ременной петли на поясе. Часть золотых всё равно меня обгоняла. Ну, уж нет!

– Каля-баля! – закричали у полупогасших костров мичуаке свои тревожные команды.

Мы атаковали в полном молчании. Когда первые золотые добрались до бивака, с оружием в руках их смогли встретить не более пяти человек – тех просто смели. Мой первый противник еще только вставал с циновки. Удивленный и испуганный взгляд – вот всё, что я запомнил после того, как опустил бронзовую секирку на спину. Лезвие глубоко впилось куда-то между лопаток, перебив хребет. И так же легко вышло из раны. Отлично!

Взгляд по сторонам: вот справа какой-то лысый сцепился с моим стражем. Зашел с боку, наотмашь рубанул ему в бедро: враг с воплем завалился, и золотой быстро добил противника. Это чертова война: подлая и жестокая. Мы вас не звали, гады, получайте!

Третий противник уже успел вооружиться, выставил небольшой щит перед собой и принялся натыкивать меня копьецом. Левшей никто не любит, особенно, в бою. Это мне еще Глыба сказал в самом начале обучения. Я терпеливо переждал серию ударов, а, когда темп у рыбоеда слегка снизился, ловко слил щитом его копье вправо от себя, одновременно делая шаг влево. Правый бок врага оказался, как на ладони. Наотмашь ударил топором в открытый локоть: бронза выгнула сустав в обратную сторону. Очередной вопль боли, один из многих, что оглашают бивак пурепеча – и вторым ударом я всадил оружие прямо в голову. Лысый завалился на землю, а мой топор теперь-таки застрял в черепной кости.

Пара вдохов ушла у меня на то, чтобы освободить оружие, но за это время золотые безоговорочно ушли вперед, закрыв меня от врагов. Я сунулся туда-сюда – бесполезно. Наши уже добивали жалкие остатки дозора, мне здесь ловить нечего. А разгоряченное сердце требовало крови! Я прислушивался к себе и не узнавал нового императора Сухорукова. Помню, как тяжко ему далась первая настоящая война – захват Излучного. Потом пришли пурепеча – и стало не сантиментов. Но и радости боя тоже не чувствовалось. А сейчас я упивался битвой! Я хотел в ней участвовать сам, в первых рядах! Вечерней речью я завел себя сильнее, чем собственных воинов! Безоговорочно верил в победу и неуязвимость – ведь наш бог защищает нас! Твердо знал: сегодня утром солнце взойдет над уже освобожденным Излучным…