Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925
- Автор: Громова Наталья Александровна
- Год: 2010
- Язык: русский
- Год: Эллис Лак
- ISBN: 978-5-902152-83-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925». Краткое содержание книги:
Дан развернутый комментарий, приведены редкие, впервые публикующиеся фотоматериалы.
Так мы и сидели с полчаса или даже больше. Потом пришла Леонтина Игнатьевна и почему-то очень смутилась и вся вспыхнула, увидев наш церемонный разговор. Я сказала, что мне надо пойти по делу, что я скоро вернусь, и ушла.
Я решила уехать сегодня же. Пошла на вокзал, выбрала одного носильщика с окладистой бородой и сказала ему, что, чтобы уехать домой, мне надо продать корзину и чемодан, а вещи из них я положу в наволочки. Он внимательно присмотрелся ко мне и взялся продать. Завязал вещи в наволочку и сказал, что я могу не беспокоиться, корзину он продаст рублей за 15, и я уеду домой благополучно. У него есть своя такая барышня, дочка, учится на курсах и такая же хорошая девочка.
Я пошла к Леонтине Игнатьевне за мылом, полотенцем, гребешком и «Садом Эпикура». Мне очень хотелось не застать ее дома, чтобы уехать спокойно, оставив ей записку, чтобы она не тревожилась, что я достала денег на дорогу. Мне не хотелось ставить ее в неловкое, а себя в неприятное положение заимодавца и несостоятельного должника.
У злополучного Шейлока[325] кружилась голова, но он стал еще радостнее, действительно не застав Леонтину Игнатьевну дома. Поезд отходил между 11 и 12 часами вечера, и я могла рассчитывать, что я уйду до прихода Л.И. и успею отдохнуть.
Рассказала коротко положение вещей подруге Л.И. (забыла, как ее звать, кажется, Маруся или Настя). Она сначала очень удивилась моему способу выхода из создавшегося положения, потом, когда все поняла, почему-то заплакала. Я не спросила ее о причине слез, и очень устала. Опять начала кружиться голова, я думаю, от голода. Я распустила волосы и легла на диван в комнате Леонтины Игнатьевны. Комната довольно хорошая, светлая, только очень уж неприятно «роскошно» убранная всякими безвкусными дешевыми украшениями; гипсовыми блюдцами с кар-танками, искусственными цветами в противных вазочках, коврик, зеркала, какие-то все статуэтки из папье-маше и фаянса.
Пришли ранние зимние сумерки. Я стала засыпать и попросила Марусю разбудить меня в 9 часов, а если кто-нибудь придет, то раньше. Маруся тихо сидела в углу в кресле, вдруг стала на колени и на коленях поползла ко мне по ковру и спрятала лицо свое в мои волосы. Волосы свешивались с подушки на диван и на пол. И она рассказала историю своей жизни, плакала, клялась, опять рассказывала, говорила: «…Я как приехала в Москву была такая свеженькая, кругленькая, без одной косточки, на меня и набросились, как псы смердящие…» и т. д.
Все это было до такой степени невероятно, что временами мне казалось, что это сон, что я никак не могу проснуться. Казалось, что никогда уже не выберусь я из этого сна, из этой гостиницы «Компания» (или «Франция?»), что носильщик не сумеет продать корзину, что я не смогу сесть на поезд (это было 29.12.17, когда поезда были наводнены солдатами, мешками и вагоны были без стекол). Собрала я быстро и крепко развеянные свои волосы, дала Марусе стакан воды, уложила ее на диван, приукрыла ее потеплее, зажгла лампочку, оделась, поцеловала Марусю и, оставив на столе записку Леонтине Игнатьевне, ушла на вокзал.
Носильщик встретил меня в условленном месте, дал мне билет и вещи, взятые им уже из хранения, и повел меня куда-то на какие-то там четвертые пути, в пустой и еще темный вагон: «Сиди, барышня и нишкни» <молчи>. Я отдала ему сдачу, хотя он и не хотел было брать, поблагодарила его почти без слов, крепко пожав его руки. Он удобно все устроил, посадил меня на верхнюю полку, и я осталась одна в темном пустом вагоне. «Ну, с Богом», — сказал носильщик в окно и ушел.
Тихо. В полной темноте вдруг на смежной верхней полке — зажглась спичка, засветился огонек папиросы, и я успела заметить очерк высокого красивого лба и тонкую кисть руки соседа. Мы молча ждали дальнейших событий.
Потом вагон подъехал к перрону, и в несколько минут через двери и окна в него ворвались мешки, сапоги, брань, ужасные голоса и шапки. Солдаты лезли на полки, на сеточки для вещей и друг на друга. В самые первые моменты папироса в темноте напротив стала часто вспыхивать и как будто нервничать, но молчала. Тогда я тихонечко сказала ей:
325
Шейлок — герой трагедии У. Шекспира «Венецианский купец».