Электронная книга - «Совсем не мечта! (СИ)». Краткое содержание книги:
На фоне депрессивных переживаний, которые мне вдобавок было необходимо припудривать беззаботной улыбкой, дабы не волновать Антона надуманными глупостями, я еще больше усложнил жизнь своему организму! — простыв. На нервной почве меня продуло невесть каким сквозняком, и тело сдалось болезни без боя, ослабленное перманентным давлением стресса. Как истинный интеллигент, я таскался по квартире с платочками, кои использовал так тихо, что, по сути, не сморкался вообще. Мне было боязно издавать громкие звуки, даже уединившись в ванной комнате и включив на полную поток воды из крана. Казалось, что и этот ниагарский шум не сможет замаскировать душераздирающие трели вошедшего в брачный период слона. Приводить свое болеющее тело в порядок я мог лишь тогда, когда Антон покидал теперь уже наш общий дом, а время, проводимое с ним в одних стенах, мне виделось мукой. По ночам мой бедный нос начинал свистеть, словно закипающий чайник, и я как можно тише пересаживался с кровати в инвалидное кресло и уезжал в «кабинет», чтобы мучиться там с больной ногой до утра на диване. Ранним утром я возвращался в постель: если бы Антон понял, что я сплю отдельно, мне бы пришлось ему объяснять почему. А касаться темы возможных отталкивающих разочарований было так же тревожно, как и делать что-то не то.
Фигурально я поставил себя на ноги за несколько дней; к сожалению, силы мысли и упрямства хватило на победу лишь над простудой, залечить кости в ноге я, увы, не сумел. Но и таким результатом был очень доволен! Я решил делать вид, что все хорошо, чтобы сработал эффект натянутой улыбки: говорят, чем чаще улыбаешься фальшиво, тем большей искренностью наполняется эта гримаса под влиянием гормонов и черт знает чего еще. Поэтому с утра я улыбался! И днем, и вечером, частично ночью — в потолок. Полагаю, последнее было вовсе не обязательно и в темноте я выглядел весьма безумно; ноющая боль в челюстях перетягивала одеяло на себя: про «треснувшую» ногу я думал все реже, частенько пропускал прием обезболивающего препарата, отчего физически чувствовал себя заметно лучше. Видя, как стремительно падает уровень исторгаемой мною жалости, беззаботнее становился Антон. Его режим «заботливой сиделки» сменялся лучезарным спокойствием. В один такой день я и узнал о сожителе кое-что новое…
Дверь спальни грохнула за моей спиной — навряд ли я когда-нибудь сумею перебираться из комнаты в комнату тихо. Ночами мне приходится подниматься из кресла, задействуя только здоровую ногу, беззвучно вручную переправлять кресло через порог и притворять за собой дверь. Та еще работенка, но, безусловно, все затраченные усилия стоят его здорового сна.
— С добрым утром! — не оборачиваясь, улыбнулся Антон.
— И тебя!
Я подъехал к столу, пересел на барный стул, водрузил на соседний гигантский ролл из гипса и мяса. На душе посветлело, как только я присмотрелся к стоящему у плиты «поваренку». Не заправленная в светлые брюки рубашка свободно покачивалась, как и бедра Антона. За взрывным шкворчанием яичницы я расслышал случайные ноты, образовывающие хаос, никак не мелодию. Голос Антона невероятно красивый — часами напролет я могу его слушать! Но речь из его уст не шибко певуча, а сегодня впервые я сталкиваюсь с тем, КАК он поет… Мое лицо застыло наполовину в недоумении, наполовину в блаженстве. Тонкий слух музыканта-любителя диктовал вставить в уши затычки, влюбленность снисходительно махала рукой, стараясь обратить мое внимание на очарование самого образа.
— Знакомая мелодия? — на секунду оглянулся Антон.
Я вздрогнул, сбросив колкие путы невнятной русалочьей песни. Что, за этим сумбуром было нечто реальное, существующее, что слышали толпы людей?..
— Эм-м… Да… Что-то знакомое… есть…
— Подсказка: это мотив одной из песен «Queen», — довольно поведал Антон.
Нет, моя радость, «Queen» так плохо не сочиняли… Боже, как будто слепая кошка играет на пианино…
— Поджарить сосиску?
Ловко Антон разделил большую яичницу надвое и переложил половинки со сковороды на тарелки. Не вызывало сомнений: взявшись опять за готовку, он будет петь — мурлыканье под нос спасает от монотонной работы. Я не желал лишний раз испытывать на прочность нервную систему, но сосиску я хотел больше.
— Да, пожалуйста. Две, если можно!
— Мигом! — сверкнул жемчугами Антон и открыл холодильник.
Только сейчас я заметил, с каким удовольствием он занимается тем, что по всем законам логики (как старший) должен делать для него я — и делал бы, если б мог стоять у плиты. Забота о больном-хромом мне не была для Антона морокой. Внутренне он сиял ярче от каждой мелочи, сделанной для меня. Я узнал этот блеск в его красивых глазах, потому как сам чувствовал то же по отношению к нему. Не только же в этом мы с Антоном похожи?.. Узнав только что о полнейшем отсутствии у него музыкального слуха, я не испытал порыв раздражения. Удивился самую малость… Быть может, и он не начал бы ненавидеть меня из-за недостатков или неловкости?..
…Мне вспомнились детские годы — все те разговоры родителей, услышанные за общим столом или в любом другом уголке темной холодной квартиры. Мать с отцом вгрызались в недостатки друг друга, как голодные волки в свежее мясо — и с яростью рвали его на куски… Их память впитывала пуще губки чужие оплошности, незнание, глупость, обращая те в броские реплики. Этот брак напоминал пожизненное тюремное заключение двух заклятых врагов, а не совместную жизнь взрослых людей, заинтересованных в семейном партнерстве… Такого будущего я не хочу…
— Что бы ты сделал, — выпалил я, — если бы, скажем, за столом у меня чай пошел носом?
На пару секунд Антон закончил сдирать антипригарное покрытие со сковороды, освободил руки и повернулся ко мне.
— Ты меня бросишь, если я отвечу: «Я б громко смеялся!»?
— И тебя… не раздражают все эти нелепые ситуации, происходящие со мной?..
— Бесит только одно: что ты сломал ногу. — Антон опустил локти на стол, склонился ближе ко мне, как при очень личной беседе. — К чему вдруг такой разговор?
Я набрал побольше воздуха в грудь. Не было выбора «Говорить или нет?»: Антон зацепил ногтями самый конец моего беспокойства, он не разожмет пальцы, не оставит неизвестность в покое, а добьется своего — выведет меня на чистую воду. Так что я рассказал — рассказал ему все! Я швырялся словами со скоростью пулеметной очереди, проглатывая окончания, ненароком травмируя ценную суть. Я сказал про диван, про страх показать свои недостатки, про уже излеченный насморк и мелкие комплексы. Антон отвел глаза всего один раз: когда мы оба учуяли запах почерневших сосисок. И несмотря на психологическую обнаженность и горечь пережаренного мяса, я чувствовал себя хорошо!
— Ты идиот, — беззлобно подвел итог Антон и, заняв стул напротив, подал мне вилку. — С момента нашего знакомства ты вел себя и глупо, и странно — при всем моем ныне мертвом желании разочароваться в тебе, я не смог просто отойти в сторонку. Разве не в этом заключается любовь?
— В невозможности бросить человека, который тебя раздражает?.. — упаднически предположил я и толкнул вилкой сосиску. Погорелица выпустила тонкую струйку горячего жира — точно истекла кровью прямо на моей тарелке. Жуть… Поем пока лучше яичницу…
— Я думаю, любовь — это когда тебе нравится кто-то до слепого безумия, со всеми пугающими странностями. С криповыми улыбками по ночам, — язвительно добавил он, мол, просто так, для примера, — с извечными падениями, со страшными снами… А еще у тебя иногда слюни на подушку текут. Не спи на боку лицом ко мне, а то, проснувшись, я помираю со смеху.
Я хохотнул, будто флиртуя с яичницей, наколол на вилку сосиску и сделал щедрый укус. Было вкусно как никогда! — ну правда, он сжег ее только снизу.
— А у меня? — вдруг встрепенулся Антон. — У меня есть что-то такое, что тебя раздражает?..
Как зачарованный, я любовался отблесками ламп в его глазах, наполовину прикрытых ресницами, движениями пальцев, повелевающих вилкой, контуром и цветом губ…