Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников

— И еще вот что мне кажется, — продолжает Изабель Валлотон, — что нежелание воевать по транзитивности — это еще и когда он говорил о советской власти: что можно что угодно говорить, но ему советская власть дала возможность всю жизнь заниматься наукой, как он хотел, и он не может это воспринимать не со знаком «плюс». Когда были диссидентские настроения у других, он особо не… Последние годы. То есть он все понимал, но сам не хотел воевать, мне кажется. Я не знаю, за что он мог бы действительно воевать. Мне кажется, что единственный раз, когда он немножко воевал, это было против Фоменко.

— Он не любил хлопотать за своих студентов и аспирантов, — вспоминает Максим Кронгауз. — Ну, в частности, когда у меня были проблемы с поступлением в аспирантуру из-за четверки по какой-то вступительной советской дисциплине — видимо, это была философия, уже не помню, — он не вмешивался в это никак. Но при этом рассказал почему. Потому что у него был как раз за год до меня опыт по устройству такой очень талантливой его ученицы, Саши Айхенвальд [113]. Он решил ей помочь и вступил в какие-то отношения с Рождественским. Пошел просить за нее и, как он рассказывал, потерпел неудачу — его обманули. Поэтому он не любил вступать в подобного рода отношения и всячески этого избегал.

— Это феномен, Господь наслал на человека такой дар — дар соединения науки, влияния на людей, артистизма, изящества! — говорит Николай Перцов. — Но я волновался, когда разговаривал с ним, чего не было ни с каким другим преподавателем, с которым я общался. Потому что Андрей Анатольевич, с одной стороны, абсолютно свойский внешне, с другой стороны, он как-то отрешен был. Не знаешь, как с ним вести себя. Эта его затрудненность в написании отзывов на темы, которыми он прекрасно владеет, — тоже феномен. Ему было трудно писать отзывы. Он много раз оппонировал диссертации, и ему это было трудно. Когда встал вопрос в 1977 году, кого мне брать в оппоненты, кто-то его попросил. И он сказал: «Ну, Перцову дам!» А потом Лена Падучева мне сказала: «Вы позвоните Андрею и договоритесь». Я звоню, и Андрей Анатольевич с затруднением говорит: «Да, отзыв, да…» И я говорю: «Ну, Андрей Анатольевич, я могу как-то набросать что-то» — и чувствую, что это ему тяжело слышать. И он говорит: «Ну, пожалуй, нет, я сам справлюсь!» И я тогда говорю что-то вроде: «Может, мне просто рассказать вам?» Тут он начинает обижаться как-то. В общем, постоянно прерывая себя, осекаясь, он предлагает мне некоторое решение: чтобы я написал, что я думаю о своей работе, на двух страничках.