Электронная книга - «Птичка-в-клетке (СИ)». Краткое содержание книги:
— Я вернулся сюда ради Нэльдора… Что с ним ныне?
— Как я слышал… его допрашивают, — произнёс Бэрдир и сразу же обратился к Саурону: — Я прошу за него ныне. Если я расскажу о своей жизни в Эндорэ, что он получит?
— Зачем мне твоя жизнь в Эндорэ, Бэрдир? — спросил Волк. — Если ты хочешь, ты можешь рассказать, поделиться, но… не думаю, что такой историей можно что-то купить, — еще недавно этот эльф говорил, что не продаётся, а теперь выискивал, чтобы мог такого продать. Как они глупы и наивны, полны самомнения. — А вот ты, Ламмион, можешь помочь Нэльдору. Расскажи все, что тебе известно о вашем задании, ведь ты почти ничего не знаешь, не так ли? И ни тебя, ни Нэльдора не будут больше допрашивать.
Бэрдира чуть не передёрнуло от слова «купить», но он умел держать себя в руках. И он поспешил заговорить прежде, чем Ламмион что-либо ответит.
— Хорошо, моя жизнь в Эндорэ тебе не интересна. А если я, например, скажу тебе, чего я боюсь, чего не терплю? Не «как всякий эльда», а именно я?
Волк покачал головой.
— Хорошо, Бэрдир. Я согласен, а Нэльдор получит три дня отдыха. Но зря ты не даешь Ламмиону вырвать себя и брата из кошмара. Ответь мне, Ламмион, — умаиа посмотрел на эльфа в упор.
Ламмион сжал зубы. Бэрдир желал подсказать, как его лучше мучить… Но Саурон требовал сведений о задании, и это означало бы сказать обо всей дороге и о Линаэвэн. О том, что она не только несла письмо, но была главной в посольстве. И о цели пути — о Кирдане.
— Нет, я не могу тебе сказать, — ответил нолдо.
— Кто знает, что будет спустя три дня? — постарался поддержать его Бэрдир. И обратился к Саурону: — А тебе я скажу, что плохо переношу холод; меня всегда угнетает лёд и снег. И ещё… я страшусь остаться в полной темноте, без света.
— А темноты-то почему боишься? — удивился Волк. Реакция на холод была ожидаемой, на него проверяли всех, прошедших Льды. — Как бы то ни было, я награжу тебя за твою отвагу.
— Попал как-то в одно омрачённое место, еле выбрался, — неохотно отозвался Бэрдир, не уточняя, что однажды пытался пробраться в захваченный Дортонион как разведчик, и что из этого вышло. Он вообще думал, что ослеп тогда…
Волк сразу, едва услышав, подумал, что речь идёт о Таурэ Хуинэва, но решил проверить догадку.
— Ты хотел пробраться в Дортонион? Что же, ты почти пришел. Спрашивай, я тебе отвечу.
Ламмион бросил взгляд на товарища. То, что так скоро понял Саурон, не было такой уж тайной… Зато можно было спросить.
— Спрашивать о Дортонионе? Что ж, спрошу. Знаешь ли ты о вождях народа Беора? Что с ними ныне? — почти все были уверены, что Барахир погиб… хотя, быть может, попал в плен. О Берене же в последнее время вестей не было вовсе.
— В живых остался один Берен Барахирион. Правда, этой зимой он пропал, но я не думаю, что погиб, скорее ушёл в другую часть Белерианда. Такие, как он, не умирают под кустом от случайной стрелы или простуды.
— Что ж, это добрая весть, — отозвался Бэрдир. Понял ли Саурон, что сам он жил в Дортонионе? Он перевёл взгляд на Ламмиона. — Думаю, ты лучше меня расскажешь, как лучше отыскивать дичь, которая путает следы и петляет…
И вновь начался разговор об охоте. Как надеялся Бэрдир, не опасный, но он старался быть бдительным.
***
Когда ужин с Повелителем Волков завершился, эльфов отвели в комнату Бэрдира. Спустя какое-то время Саурон постучал в дверь.
— Я обещал тебе, Бэрдир, что Нэльдору дадут отдых. Но сегодня он рассказал все, что ему было известно, и теперь его больше не будут допрашивать.
Бэрдир постарался не выказать горечи — юноша почти ничего и не знал, но его, долго молчавшего, муками довели до согласия рассказать все.
— Однако, ты можешь выбрать другого пленника, и эти три дня получит он.
— Тогда, — с удивлением произнёс Бэрдир, считавший, что Саурон сейчас посмеётся над его бесполезной откровенностью, — пусть это будет Кирион; ведь те сутки уже истекли.
— Хорошо, Бэрдир. У Кириона трое суток. Отдыхайте, — Волк ушёл. А Бэрдир так и не понял, что Волк ничего не делает просто так.
***
Фуинор не пытался ничем в этот вечер подловить Линаэвэн, или задеть ее. Наоборот. Фуинор пел песни о природе или что-то весёлое. И что бы не пела Линаэвэн, все принимал доброжелательно. Сейчас Фуинору куда важнее было понять тэлерэ — чтобы потом лучше сплести заклятье специально для нее.
Со своей стороны, Линаэвэн старалась выбрать такие песни, какими ничего нельзя выдать. Пела она для Марта, но слушал её умайа. Светлые и мирные песни Амана — о небесах, о кораблях, о береге. И некоторые дориатские — ведь Дориат был скрыт Завесой Мэлиан.
— В день, как явилась на землю краса,
Что удивила собой небеса,
Дочь светлой майэ — о ней эта быль —
В Арде впервые расцвёл нифредиль,
Белые звёзды, посланцы весны,
А соловьи навевали ей сны…
Лутиэн была в безопасности от Саурона. Конечно, и о ней не стоило рассказывать много, но её рождение и детство — не то, что могло быть полезно для Тёмных.
Затем Линаэвэн вернулась к своему вопросу:
— Фуинор, ты сказал, что можешь помочь одному из моих товарищей… Что ты готов сделать?
— Я поговорю с Повелителем, Линаэвэн, — ответил довольный умаиа. — Пока это большее, что я могу. Я попрошу… А о чем ты хочешь, чтобы я с ним поговорил?
— О том, чтобы один из моих товарищей получил избавление от пыток — на то время, на какое возможно, — ответила Линаэвэн.
— Я сделаю, что смогу.
Фуинор улыбался, и Март улыбался, и было спето так много прекрасных песен. Стоял тёплый осенний вечер, над ними сияли звёзды. И не нужно было сейчас Марту думать о том, что внизу, в темноте и крови, сидят пленники.
Линаэвэн серьёзно посмотрела на умайа.
— Я слышала тебя, — Марту она помочь не смогла, но, быть может, поможет одному из родичей.
***
Для Лагортала начался пятый день в плену. Его вернули в застенок, завязав ему рот кляпом, а Арохира закрепляли в той же раме, что и вчера, и эльф рвался из лап орков, из этой конструкции, со всей силой, с какой только мог. Его принуждали повторять… и он сам, и Лагортал были в ужасе. Когда все было закончено, в камеру вновь ввели Оэглира, усадили в кресло, приготовили пальцы к переломам.
— Ты знаешь, что надо делать, Арохир, — широко ухмыльнулся орк, и пытка началась.
Оэглиру было страшнее не повторение пытки, но то, что палачом принуждают быть родича.
— Орк… — заговорил было Оэглир, но передумал и все же не стал ни о чем просить, — а если никто из нас так и не ответит, тебя как накажут?
Арохир понимал, что уступать нельзя; но это означало продолжение… Нужно было сломать эту страшную машину, но это было невозможно, а эльфа сделали словно её частью. И тогда он, опуская руки, устремился разумом к Оэглиру, стараясь снять боль…
Эльфы потешно дергались, но ничего не могли поделать. И Арохир снова решительно опустил руки, ломая пальцы Оэглира. Больдог стремительно потянулся своей волей в брешь приоткрывшегося Арохира, желая не нащупать что-то, так хоть напугать эльфа, отучить его пытаться помочь своим. И в самом деле — узнать ничего не узнал, но помешал.
— Ты не тревожься за меня, голуг, — орк стал скручивать пальцеломалку (нельзя с такими тонкими костями много играться, так и покалечить недолго, а без особого повеления Волка никого калечить было нельзя). Но зато можно было сломать руку выше — от запястья до локтя, и при том сломать эту руку дважды, сначала одну кость, потом другую.
— Давай, Арохир, у нас с тобой сегодня еще много работы. Вишь, феаноринг начал подавать голос, давай его дальше дожмем.
Лагортал, не имея возможности говорить через кляп, сделал знак Эвегу подойти. Творившееся было хуже, чем просто пытка. Это грозило не только хроа…
— Я… я скажу нечто, но лишь при одном условии. Никого из нас больше не поставят в такое положение, когда один вынужденно причиняет боль или вред другому и не может избежать этого.