И восстанет мгла. Восьмидесятые

Но и людей в деревне в достатке нет. Вот город в спешке и слетается на поля хлопотливыми бригадами да цехами. Нужно спешить до начала дождей — мелкой хладной измороси, превращавшей необозримые колхозные просторы в кошмар немецких танкистов и склизкой гнилью губившей урожай.

Заводчанам в массе своей все едино — сгниет ли плод чужих трудов в поле или будет убран. У них свои дома с огородами, в деревнях — «долюшки» от родителей, на задах да пустырях — картофельные «дачи». Овощи надобны большим городам, центрам — не Бахметьевску.

Но магическое слово «норма» — исчислявшаяся на этот раз не в числе «чапла-шек» из-под пресса или в тысячах штук просверленной подвески за смену, а в ведрах — делало свое дело.

Сотни обезличенных мужчин и женщин в одинаковых заводских рабочих комбинезонах мышиной либо чернильной расцветки, издалека отличавшихся лишь цветастыми платками, повязанными узлом на затылке, да кепками и пилотками из старых газет, с засученными рукавами, в «хэбэ» брюках и резиновых сапогах, растянувшись по полям в бесконечные цепи идущих в атаку, как из фильмов о гражданской войне, ковырялись — кто в рукавицах, кто без — то в пыли, то в комьях суглинка, то в жидкой хляби. Мужчины — на корточках или, наплевав на условности, встав на коленки, женщины — наклонившись вниз ровными спинами, с прямыми ногами, будя законный интерес коллег, не наблюдавших их в цеху с подобной перспективы.

Может быть, оттого женщины задавали темп и всегда были на несколько метров впереди на своих бороздах. Их самих подгоняли грузовики с открытыми лафетами, что катились перед людской цепью медленно, но почти безостановочно. Отстать от машины значило таскать два нагруженных с горкой ведра, утопая сапогами в пашне, на двадцать-тридцать метров дальше. С нормой под сто ведер за смену — не набегаешься. Особенно ежели картошка все шла мелкая, кормовая либо тракторист плохо, пьяно поднял борозду в измокшем под дождем суглинке.

Обедать шли всем скопом прямо на межу, поросшую деревьями с начинавшими червонно золотеть кронами да густыми, посыпанными сомнительными дикими плодами кустами, чаще — просто пожухлой травой, тяжело опускаясь на расстеленные спецовки и выуживая из сеток упакованные в две газеты бутерброды с поджаренной колбасой с непременными глазками сала меж ломтями черного хлеба; свиные котлеты с плотным чесночно-луковым душком; крупные спелые помидоры, треснувшие сбоку при езде в автобусе и лоснящиеся не своим жирком, что просочился с тех самых бутербродов и котлет; разрезанные вдоль на половинки, но еще не соленые, чтоб не потекли, чуть перезрелые, с семенами, огурцы; вареные вкрутую, до буро-зеленого рассыпчатого желтка, яйца и, конечно, драгоценную соль. В пол-литровых пластмассовых термосах, плотно завинченных крышками-кружками — дымящийся влажным теплом горячий сладкий чай или забеленный молоком кофейный напиток из цикория.