Вологодские заговорщики

— Имя-то свое назови. И прозванье. И чин.

— Прозванье мне — Чекмай. Так меня князь издавна зовет. Чин — исполняю те его поручения, о которых в столбцах не пишут, а коли пишут, то примерно так: и что твоей милостью было велено, все то исполнено. Коли хочешь — вели позвать отца Онуфрия или отца Марка. Они подтвердят — я при беседе был и князя чуть ли не с саблей наголо охранял. Можешь до их прихода меня хоть в чулане запереть, только поесть дай.

— Говоришь — они тебя признают?

— Рожа, вишь, у меня приметная.

— Уж точно, что приметная. Нарочно космы отрастил?

— А я обет дал — покуда поляков не прогоним, волосьев не стричь, — сказал Чекмай. — Теперь вот думаю — пора мне косы плести да в бабий волосник их прятать.

— Отчего?

— В хорошей драке эта грива — одна помеха.

Кузьма Минич с любопытством посмотрел на ночного гостя. Он уж видел — перед ним боец. Но доверия еще не было.

— Думал, Ляпунову с Заруцким их выгнать — раз плюнуть? И волосья отрасти не успеют?

Чекмай развел руками — промашка, мол, вышла.

— Вот образа. Молись, крестись, Господа в свидетели зови, сделай так, чтобы я тебе поверил!

Чекмай встал лицом к киоту. Медленно, четко перекрестился. Опустил взор, вновь поднял его, замер, словно окаменел. И Христос, и Богородица, и Никола-угодник, и святые бессребреники Косма и Дамиан, великие врачеватели и чудотворцы, и святой Мефодий, на русский лад — Нефед, покровитель старшего сына Кузьмы Минича, и святой Леонтий Триполийский, в честь кого крестили младшего сына, — все глядели на Чекмая строго, но обнадеживающе.

— Господь мне свидетель, и ты, Матушка-Богородица, и все святые, в том, что сказал правду и впредь буду правды держаться и за нее биться насмерть. А как иначе сказать — не ведаю.

— Да и я не ведаю… — Тут Кузьма Минич усмехнулся. — Ну, садись уж, что ли… Демид, ты тут пока стой, а ты, Олешка, поди скажи Марфе: хозяин велел на стол накрыть. Что там на поварне остыть не успело — пусть сюда тащит. Успенский пост на носу — надобно все скоромное подъесть, а тут и тебя Бог послал.

На поварне в доме мясника нашлись язык говяжий верченый, половина курицы с подливкой, запеченный бараний бок, край богатой, в шесть ярусов, кулебяки, а также вымя говяжье, несколько часов в печи томленое и оттого ставшее нежнее лебяжьего пуха. Были поданы на стол и каравай блинчатый, и горшок гречневой каши, и на скорую руку пряженые толстые оладьи с медом, а к ним — взвары и квас. Словом, и не видя Татьяны Семеновны, всякий бы сказал: хозяйка она отменная, в любое время суток может гостя принять.

Кузьма Минич, глядя, как гость расправляется с кулебякой, и себе взял кусок.

Поев, Чекмай расслабил пояс и вздохнул с облегчением.

— Проклятая кольчуга, — пожаловался он. — Кажется, так впечаталась — до старости следы останутся.

— Кого тебе в Нижнем бояться?

— Поименно не назову. А знаю, что сюда приезжали купцы из Вологды. Приезжали воду мутить. Так что у меня тут, может статься, и враги есть.