Обещания и Гранаты [ЛП]

— Мы с тобой совсем не похожи на нас с твоей матерью. — Я беру ее за подбородок двумя пальцами, удерживая на месте, пока наклоняюсь и заставляю ее посмотреть на меня. — То, что я чувствую к тебе, даже не в той гребаной вселенной.

Пытаясь отстраниться, она фыркает, когда я отказываюсь отпускать ее.

— Тогда почему ты не мог сказать мне?

Зажмурив глаза, я опускаю голову вперед, стыд течет через меня рекой. Он бурлит в моей крови, заставляя чувствовать себя чертовым монстром больше, чем любое преступление, которое я когда-либо совершал.

В стороне мы слышим шаги, когда свет тускнеет еще больше, и голос спрашивает людей в ложе рядом с нами, не нужно ли им чего-нибудь перекусить перед шоу.

— Лед? — спрашивает знакомый голос, и немедленная отдача моей души при этом звуке заставляет меня пожалеть, что я просто не всадил в нее пулю в доме.

Я надеюсь, что ее лицо багровое и опухшее. Милая маленькая дань уважения тому, как я попал в эту больницу много лет назад.

Я немного удивлен, что они все появились, и так скоро после меня. Возможно, они надеялись загнать меня в угол, а вместо этого обнаружили, что их сопровождают на их место.

Елена вырывает подбородок из моей хватки, и я отпускаю ее, кровь приливает к моим ушам, когда тело пытается блокировать внезапный натиск шума. Режиссер выбегает на сцену, прося всех быть вежливыми и обходительными.

Всхлип. Безошибочно узнаваемое шуршание пакета с чипсами, в который копаются. Еще один всхлип. Чей-то ребенок плачет чуть дальше, и все это полностью слышно сквозь музыкальную партитуру.

Напрягшись, я откидываюсь на спинку стула, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, кроме шума вокруг меня.

Зрительный зал темнеет до тех пор, пока наше ложе не становится почти непроглядно черном, сцена загорается цветными вспышками, когда осветительная команда представляет первую сцену. Я ни хрена не смыслю в балете, поэтому первые несколько минут шоу сижу и наблюдаю за танцорами, которые порхают в такт музыке.

Но каким-то образом, даже когда оркестр играет крещендо, я все еще слышу прежние тихие звуки. Они пробираются в мой мозг, маленькие паразиты, ищущие крупицы здравомыслия, чтобы полакомиться ими.

Слышу тиканье моих старых часов «Ролекс» и этой гребаной статуи маятника. Чавкающие звуки, которые издавал Рафаэль в тот день, когда я пришел к нему в офис и убедил его отдать мне Елену.

Как паводковые воды после урагана, каждый звук, который, казалось, когда-либо приводил меня в движение, вырывается на передний план, призраки преследуют меня после краткого проблеска покоя.

Мой взгляд перемещается на Елену, которая смотрит на меня, а не на шоу; я едва могу разглядеть мягкий изгиб ее носа, блеск ее золотистых глаз, очертания этих пухлых розовых губ. Медленно поднимая руку, я прижимаю ладонь к ее щеке, и внезапно шум прекращается.