Обещания и Гранаты [ЛП]

— Черт, — выдыхаю я, вид, размазанной крови по моему члену, так сильно напоминает мне о той ночи, когда я лишил ее девственности. Когда поддался навязчивой идее в первый гребаный раз, позволил ей поглотить меня, черт бы побрал все последствия.

Когда одна из моих рук поднимается, грубо обхватывая ее грудь, а другая направляет меня в ее влажное тепло, меня встречает волна дежавю, вспышки белого всплеска перед моим взором, когда я оказываюсь внутри нее.

Клянусь Богом, до этого самого момента я никогда не верил в родственные души. Никогда не считал себя достойным того, чтобы иметь подобное, полагая, что тому, кому не повезет застрять так, как мне, вероятно, просто придется меня избегать.

Но когда я набираю темп, запах крови и горячего, пьянящего секса витает вокруг нас, я чувствую пары глаз со всего зала, прикованных к нашей страсти, и вижу улыбку, которая изгибается на ее губах, когда мы слышим

— Что это за стон? — из ложи справа от нас, клянусь, это она.

Моя родственная душа. Моя гребаная королева.

Моя маленькая Персефона.

Придавливая ее собой, чтобы она не завалилась, вхожу и выхожу из нее, позволяя своим стонам, вздохам и рычанию соответствовать ее, когда они собираются, как дым, вокруг нас. Сидение скрипит, когда я трахаю ее, теряясь в блаженном ощущении моего голого члена внутри нее.

— Так… чертовски… туго, — выдавливаю я, загипнотизированный тем, как ее грудь подпрыгивает с каждым толчком.

— Жёстче, — стонет она, как раз в тот момент, когда режиссер снова выходит на сцену, объявляя о возвращении наших танцоров. Свет снова начинает тускнеть, и я прижимаюсь к ней с достаточной силой, чтобы вырвать сиденье из того места, где оно прикручено к полу. — О Боже, да. Сейчас.

Обхватив рукой ее горло, я тяну ее вверх, так что она вынуждена смотреть мне в глаза, когда я вхожу в нее.

— Ты чувствуешь это? Как идеально мы подходим друг другу? Это реально, Елена. Я, черт, не могу притворяться, и ты тоже. -

Она бешено кивает, приподнимаясь, чтобы прижаться своими губами к моим в обжигающем, высасывающем душу поцелуе.

Интенсивность этого заставляет мой желудок перевернуться, и я хмурюсь, ритм сбивается. Отпрянув назад, я сжимаю ее горло по бокам.

— Не целуй меня так, будто это прощание.

Глядя мне в глаза, она не отвечает, и это неприятное чувство превращается во что-то горькое, в бездну отчаяния, в которую я убедил себя, что не попаду.

— Заставь меня кончить, — говорит она деревянным голосом, так резко контрастируя с извивающейся, стонущей женщиной несколько секунд назад, что я получаю удар хлыстом.