Веселие Руси. XX век. Градус новейшей российской истории. От «пьяного бюджета» до «сухого закона»

Трудно говорить о какой-либо более или менее организованной борьбе с пьянством в начале 20-х годов. Лишь эпизодически ею занимались местные партийные и комсомольские ячейки, принимая на своих собраниях порой откровенно утопические директивы. Например, в начале 1921 года Новгородский губком РКСМ постановил, чтобы к 1 февраля бросили пить все члены губернского комитета, а к 1 апреля – все остальные рядовые комсомольцы[485]. Всплеск пьянства объяснялся «гримасами» новой экономической политики, рассматриваемой в партийных кругах как временное отступление в процессе строительства социалистического общества. Поэтому вполне логичными выглядели упования на изживание пьянства одновременно со свертыванием нэпа.

Совсем другое дело – сфера самогоноварения, где усиление администрирования и ужесточение карательной практики центральной власти в первой половине 20-х годов было тесно связано не только и не столько с жесткой конкуренцией с государством в сфере производства алкоголя, сколько в разрушающем воздействии самогона на медленно возрождавшееся после войны крестьянское хозяйство. Размеры самогоноварения резко возросли еще в период «военного коммунизма», когда крестьяне старались побыстрее перекурить хлеб, чтобы избежать его сдачи по продразверстке. Мало что в этом отношении изменилось и при переходе к продналогу, который в 1921 году во многих регионах почти ничем не отличался от разверстки предыдущих лет.

С восстановлением выделки самогона в 1921–1922 годах от любительских попоек потребление самогона быстро перешло в привычку пьянствовать. Часть середняцких хозяйств вообще перестала быть хозяйствами и совершенно развалилась. И это произошло не только потому, что пьянствующий мужик перевел весь хлеб на самогонокурение. Жажда скорее напиться мешала пьянице самому заниматься изготовлением самогонки, что обошлось бы ему дешевле в 10 раз: бутылка самогона стоила 75 копеек, а из пуда хлеба, который стоил рубль, можно было выгнать десяток бутылок. Пьяница предпочитал пить преимущественно купленный самогон, а для этого распродавал свое хозяйство. Этим пользовались деревенские ростовщики. Так, в Можайском уезде одна самогонщица купила корову у крестьянина деревни Медведки Малкина за 7 бутылок самогона, на радостях от «выгодной сделки» тут же и выпитых [486].

Поворот к нэпу крестьяне отпраздновали «настоящим общероссийским деревенским запоем», масштабы которого осенью 1922 года намного превысили обычные осенние сельские возлияния, связанные со сбором урожая. Экономическими факторами этот феномен объяснялся лишь частично. Конечно, крестьянам было в 5–7 раз выгоднее решить налоговую проблему за счет продажи самогона, нежели зерна. Но выяснилось, что многие сельские общества словно вознамерились пропить все. Случалось, первые вырученные от успешных продаж общинной собственности деньги селяне торжественно пропивали, вместо того чтобы направить их на восстановление пошатнувшегося хозяйства[487].