От Голливуда до Белого дома [In My Own Fashion. An Autobiography]

Когда Джин поехала в Лондон сниматься в фильме «Ночь и город» с Ричардом Видмарком, мы получили возможность побывать вместе в Европе. Мы съездили в Париж и отдохнули в Довиле. Европа в те годы была прекрасна; оправляясь от последствий войны, она раскрывалась, как великолепный цветок. Оптимизм, настроение людей — все это имело заразительное воздействие. Довиль выглядел, словно во времена действия романа Колетт «Жижи»[137]: ореол романтики, роскошь, казино и дождь. Впрочем, он и сейчас мало изменился.

Нас с Джин часто приглашали на вечеринки и загородные уик-энды. Все это было замечательно, но тревожные мысли меня не покидали. Мне исполнилось тридцать шесть, и я недоумевал, почему никак не приплывет в гавань мой корабль: у меня ведь был талант, нужные связи и уверенность в себе.

Джо Кеннеди[138], которого я повстречал в Палм-Бич, советовал мне не сдаваться: «Если вы не добьетесь успеха сейчас, вы никогда его не добьетесь. Вы же не хотите всю жизнь проработать на кого-то и не чувствовать себя свободным. Станьте эгоистом и следующие пять лет думайте только о себе и своей работе. А просто говорить „ничего, я попытаюсь еще раз“ и биться головой о стену — этого мало».

Я приучил себя думать в первую очередь о Джин, о том, что ее карьера важнее моей. Я был привязан к ней тысячью невидимых нитей, но характер наших взаимоотношений начал меняться. Джин было все труднее сконцентрироваться на работе, она стала подвержена частым и абсолютно непредсказуемым сменам настроения. Карьера ее буксовала; ей еще присылали сценарии, но уже не того качества, что «Лора» и «Острие бритвы». Решение, в каком фильме сниматься, всегда давалось ей непросто, а тут, раз за разом, она делала неправильный выбор. Она сама была всем этим напугана, и я тоже за нее беспокоился. Джин нуждалась во мне больше, чем когда-либо, и Тина с Дарией тоже нуждались во мне.

Однажды ее потребность в моей поддержке спасла мне жизнь. Она заканчивала съемки «Ночи и города» в Европе, а я собирался лететь в Нью-Йорк рейсом Air France. Джин пыталась меня от этого отговорить. Она хотела, чтобы я остался с ней еще на неделю или хотя бы на несколько дней. Я сказал ей, что лететь мне необходимо. По пути в аэропорт она становилась все настойчивее. «Пожалуйста, не лети этим рейсом, — убеждала меня она. — У меня дурное предчувствие».

«Не глупи. Все летают, и ничего».

Но ее охватило еще большее возбуждение: «Пожалуйста, — молила она, — если ты меня еще любишь…»

В конце концов я согласился остаться, а наутро прочел в газете, что самолет разбился в шестидесяти милях от Азорских островов. В катастрофе погибли все, включая знаменитого французского боксера Марселя Сердана. Когда я сообщил эту новость Джин, она зарыдала. «Откуда ты могла это знать?» — спросил я ее.

«Не знаю, — ответила она. — Я просто чувствовала невыносимую тяжесть на душе. Я едва могла вздохнуть… отчаяние полностью завладело мной. Я знала, что должна отговорить тебя от полета».