Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)

Постоянно вводившийся в оборот фактический материал и характерное для науки второй половины XIX столетия внимание к социальным проблемам вызывали и несогласие с заданной Соловьёвым концепцией. «Время со смерти Петра I до воцарения Екатерины II можно назвать эпохой дворцовых переворотов. Дворцовые перевороты у нас в XVIII веке имели очень важное политическое значение, которое выходило далеко за пределы дворцовой сферы, затрагивало самые основы государственного порядка», — подводил итог этому периоду В. О. Ключевский в IV томе своего «Курса русской истории», готовившегося к печати в 1907–1909 гг.

Главной чертой этого явления Ключевский считал выдвижение новой господствующей силы, «дворянства с гвардией во главе», служба в которой стала «политической школой» этого сословия, формировавшей его взгляды и помогавшей удовлетворению его притязаний. Так учёный впервые поставил вопрос о не характерной для других европейских держав социально-политической роли гвардии. Если Соловьёв видел в ней «лучших людей» страны, усилиями которых в 1741 г. произошло «возвращение к правилам Петра Великого», то, по мнению Ключевского, царствование Елизаветы, напротив, явилось «крутым поворотом от реформы Петра I» и именно гвардия способствовала становлению режима «дворяновластия». Шляхетство получило «законодательное удовлетворение важнейших нужд и желаний», поскольку на этом пути «нужды казны дружно встретились со стремлениями дворянства»; в результате Россия отстала от других европейских стран «на крепостное право».[89]

Отметил он и развитие политической роли гвардии на протяжении послепетровской эпохи: по его мнению, «в 1725, 1730 и 1741 гг. гвардия установляла или восстановляла привычную верховную власть в том или другом лице, которое вожди её представляли ей законным наследником этой власти. В 1762 г. она выступала самостоятельной политической силой, притом не охранительной, как прежде, а революционной, низвергая законного носителя верховной власти, которому сама недавно присягала». Впрочем, историк скептически оценивал степень политического прогресса российской государственности: «Дворцовое государство преемников Петра I получило вид государства сословно-дворянского. Правовое народное государство было ещё впереди и не близко». В другой лекции приговор был более строгим: «Гвардия могла быть под сильной рукой только слепым орудием власти, под слабой — преторианцами или янычарами». Ещё ниже Ключевский оценивал достоинства самих власть имущих той поры, которую для себя определил уж совсем нелестно «эпохой воровских правительств».[90]

Учёный первым постарался уловить внутренний механизм политических потрясений, к рассмотрению которых его предшественники подходили прежде всего с их внешней стороны. К сожалению, он не стал развивать далее собственные подходы; его литературное мастерство и талант рассказчика способствовали закреплению сложившихся штампов известных событий, некритически воспроизведённых в «Курсе русской истории», вроде описания предсмертной попытки Петра написать имя наследника или характеристики «иноземного ига» при Анне Иоанновне, когда «немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка», и вызвали жестокие казни, «шпионство» и упадок «народного хозяйства».[91]