Чудеса Богоматери

Чтоб рук своих не загрязнить И тем Его не осквернить. Касаться до Господня тела[36] Лишь та десница может смело, Что от губительного зла Себя вполне уберегла. Немногие того достойны. Наш век живет столь непристойно[37], Что чистоты совсем дичится. А любострастие плодится И разрастается широко. Те дамы, кои пудрят щеки И носят модные наряды[38], Невинность обратят развратом. Румяна применяя споро С белилами, притянет взоры Та, что уродливее всех, Как в пост противен смертный грех. Страшнее гарпии[39] пусть будет, Черна, стара — поверят люди, Что это — фея, коль девица, Напудрившись, принарядится[40]. Накрасившись, что было сил, Смердит, как смрадный крокодил. Короче, знать должны бы мы, Что перед Богом и людьми Смердит сей лицемерный грех Cocodrilli de stercore[41]. Одни шафраном надушились, Как будто так и народились. А те, украсившись цветами, Поспорят с летними лучами. В одно все слово соберу: "Но!" — издали, а ближе — "Тпру!" В том состязаются друг с другом: Тут что кухарка, что прислуга, Сколь бедно ни была б одета, Без рукавов[42] и без берета[43], И та бы краситься хотела, Чтоб на нее толпа глазела! В их красках предовольно смраду! Зовут развратников к разврату Их пудра, белая, как мел, И украшения их тел. И будет переполнен смрадом Тот клирик, что возляжет рядом: Коль уж сошлись в укромном месте, Сердца и плоть[44] сольются вместе. В сих дамах с лишком суеты, Веселья и мирской тщеты; Влечет их прямиком влеченье В пучину, в адово мученье. Накрашенные дамы в ад Мужчин свергают всех подряд; Немало душ они сгубили! Их как волчиц должны б мы были Бежать, как бешеных собак, — Ведь не спастись потом никак. Кому, скажите, будет лучше, Коль ради крытой снегом кучи Или зацветшего куста Люд отвернется от Христа И от блаженства, в коем будет Тот, кто о Боге не забудет. Благие дамы, ради Бога, Не гневайтесь, коль я немного Подверг бездельниц порицанью. Исполнены благоуханья Благие дамы и блаженства. Ничто не страшно совершенству, Святая женщина чиста, Ее подобна красота Фиалке, лилии иль розе. Всегда она пребудет в Бозе. Ни изумруд, ни прочий камень Не чище, чем такая дама И, чем она, не драгоценней. Превыше должно всех творений Блаженных женщин почитать. Их должно всяко украшать Почтением за добродетель. За оную наш царь[45] — радетель Избрал себе дворцовым залом, Опочивальней и порталом Утробу Девы Пресвятой. Почтенье женщине за то! И поелику сей наш царь, Сей царь царей и Государь По благости святое чрево Блаженной дамы Приснодевы Своим решил соделать ложем, Мы перед женщиною тоже Должны колена преклонять, Ее любить, ей услужать. Все мы зачаты в женском теле, И в нем мы сотканы на деле: Без женщин в жизнь нам не войти — Все вскормлены от их груди. Господь да охранит их всех! Мне кажется, должны мы тех, Кто благ, всецело почитать, Дурных же дам — не замечать; Нам, клирикам[46], — одна дорога: Бежать от них, противных Богу. Не клирик тот, кто с ними дружен. Тот, кто Господню телу служит, Не должен прикасаться к ним. Пусть телом дорожит своим: Святого[47] изрекли уста: "Что все мы — члены суть Христа. Не дав сгубить себя грехам, Войдем в Святого Духа Храм. Мы все — Христова тела члены; Но душу отдал тот Геенне, Антихристовой плотью стал, Кто жизнь с распутницей связал. Распутниц свет всегда ценил Как жалкий боб или кизил[48]. Дела их злы, их мерзки речи, И тем не менее на встречи С такими не один готов. И наподобие скотов Валяются они в навозе, Назавтра же в руках елозят Плоть Господа, что создал всех. О Боже, что за стыд и грех! Что за напасть, что за печаль! Ибо гласит сие скрижаль: "Господень суд тех ожидает, Кто, грешен, Божью плоть вкушает". Увы! увы! что делать станут, Кто днем и ночью не престанут В разврате быть и развлеченьях, На утро же без очищенья Руками плоть Христа берут, Ту плоть едят и кровь ту пьют? Дела их слишком ненадежны. Господь, чья доброта неложна, Хоть милостив и благ безмерно, Их пальцы, что покрыты скверной, Вполне бы мог спалить огнем. Коль мы в Писанье заглянем, То с вящей силой, как напасти, Бежать мы будем Любострастья[49]. Разврат столь властен, что в сраженьи С ним ждет любого пораженье. Его наемники везде: Коль не сбежишь — то быть беде. Забыть пора к нему дорогу, Чтобы не стать противным Богу. Грех любострастия столь смраден, Богопротивен и отвратен, — И плоть грязнит и расслабляет, И душу скорбью отравляет. Разврат тела и души губит, Развратник Господа не любит; Свою беду усугубляет, Себя кто скотству посвящает. Сие есть скотство без сомненья — Покрыть всего себя презреньем. Не зря Писание гласит: "Разврата всяк да избежит!" Его вовек да избежим, Сердца и плоть[50] не отдадим: Разврату кто себя вверяет — Свинье себя уподобляет. Чем больше он в грязи пребудет, Тем грязь ему приятней будет. Тот с грязным смрадом породнится, Кто грязным смрадом насладится И непотребством любострастья. Кто в нем свое положит счастье, Уподобляется корзине, Барахтающейся в трясине, Черпая жижу через край; Тот полон грязи, так и знай, Кто день за днем живет развратно. Ведь любострастье столь отвратно, Что каждый кто им увлечен, Подвержен злу со всех сторон. Коль клирик погрузиться рад В такую грязь и в этот смрад, — Да будет в адской он трясине Барахтаться, и там да сгинет!