Рассвет

Будущее казалось им обоим таким же спокойным и улыбчивым, как летняя гладь озера. Об окончательном согласии Филипа на их помолвку они вовсе не беспокоились, вполне естественно полагая, что его поведение само по себе является его гарантией. Если бы он хотел выдвинуть какие-то серьезные возражения, то наверняка сделал бы это раньше — так рассуждал Артур, и Анжела была с ним вполне согласна, про себя недоумевая, какой родитель вообще смог бы найти какие-то возражения против ее прекрасного возлюбленного.

Как милосердно Провидение, набрасывающее непроницаемую вуаль на наше будущее, и лишь зорким глазам шотландцев под силу проницать иногда этот занавес… Разве могли бы мы найти вкус в тех редких чашах, которые застенчивейшая из богинь, Радость, подносит к нашим жаждущим губам, знай мы о горечи, таящейся на дне этих сверкающих чаш? Конечно, мы должны быть благодарны Провидению за многое, но ни за что более, чем за это благословенное бессилие предвидения!

Однако, как это часто бывает в самые спокойные дни, когда барометр неожиданно падает под еще неслышным дыханием далекого урагана, так и в чувствительные умы иногда вселяется дух предостережения, заставляющий их с недоверием относиться к слишком безмятежному счастью. Мы вдруг чувствуем, что колесо нашей судьбы вращается слишком быстро, чтобы непрерывная радость продолжалась слишком долго…

— Артур, — сказала Анжела однажды утром (прошло восемь дней с тех пор, как ее отец вернулся из города), — мы слишком счастливы. Надо что-нибудь бросить в озеро.

— У меня нет кольца, кроме того, что ты мне подарила, — ответил он, потому что на пальце у него была только печатка. — Так что, если мы не принесем в жертву Алека или твоих воронов, я не представляю, что бы это могло быть.

— Не шути, Артур. Говорю тебе, мы слишком счастливы.

Если бы Артур был способен видеть на милю вперед или хотя бы сквозь подлесок, в котором они гуляли с Анжелой, то увидел бы миловидного мальчишку-пажа с гербом Беллами на пуговицах курточки, в эту минуту доставляющего Филипу некий конверт. Правда, в самом событии не было ничего особенно тревожного, но зато содержимое конверта могло бы дать прекрасный повод для дурных предчувствий Анжелы. Короткое письмо гласило:

«Рютем-Хаус, понедельник.

Мой дорогой мистер Каресфут!

Касательно нашего разговора на прошлой неделе о Вашей дочери и Дж. — не могли бы Вы прийти ко мне поболтать сегодня днем?

Искренне Ваша,

Анна Беллами».

Филип прочел эту записку дважды, осознавая в глубине души, что теперь он может действовать в соответствии со своими истинными убеждениями и положить конец всему происходящему всего в нескольких решительных словах. Однако человек, который в течение стольких лет уступал дьяволу алчности, пусть эту алчность можно было бы вполне законно оправдать, не может перемениться в одно мгновение, даже если, как в случае с Филипом, честь и порядочность, не говоря уже о еще более могущественном факторе, суеверии, так громко взывают к нему в его собственной душе. Разумеется, думал он, не будет ничего плохого в том, чтобы послушать то, что она скажет. Кроме того, в личной беседе он сможет лучше объяснить причины, по которым не желает иметь никакого отношения к этому делу.