Время жестоких снов [сборник, litres]

Грапп кивает: виновен, мол.

«А в чем виновен, расскажу вам, честное товарищество, без утайки. И вам уж решать – по злобе сделано иль по какой иной причине…»

И – раз! – на колени упал посреди рынка. Стоит, ладонями в пыль зарылся…

Да и пересказал всю историю, какую только вчера нам раскрыл.

Молчат братья-вояки, в затылках чешут.

А Ульфангов писарчук снова спрашивает: «Добровольно ль сознаешься ты в содеянном, Бернард Грапп?»

«Добровольно и без угроз, – отвечает. – Полон раскаяния, стою перед вами, и только одного хотелось бы мне: чтоб жива осталась возлюбленная моя Гаусберта. А так, – говорит, – выходит, я ее со свету сжил. Потому как нет жизни христианской в мертвом металле, бесовщина это и морок».

Народ аж отпрянул: не часто кто сознается, что участвовал в колдовстве – пусть и не на шабаш летал, а так вот, как Граппа угораздило. Но кто и жалостливо глядит на рыжего: от большой любви человек так поступил, жизнь милки своей сберечь хотел! Дитрих этот, гансов судья, говорит тогда: «Хотел бы еще, чтобы ответил ты, Бернард Грапп, вот на какой вопрос: прельщал ли ты сердце и душу Гаусберты колдовским зельем, отваром или амулетом-оберегом, чтобы оказалась она к тебе приязна?»

«Нет, – отвечает Грапп. – Любовь наша сама зародилась, сама укрепилась, и не пользовал я любимую свою, чтобы осталась ко мне приязненна, ни словом, ни зельем».

«Тогда зачем же прибегал ты к помощи Старой Гертруды, ведьмы?»

«Да потому, – Грапп в ответ, – что мамка Гаусберты сама ведьма, как все о том нынче знают. Вот и думал клин клином вышибить: над добрым словом и христианской молитвой Соленая Грета лишь насмехалась».

«И как же помогла Старая Гертруда в твоей просьбе? Декоктом или колдовским амулетом?» – снова Дитрих пытает Граппа. А тот бородой пыль метет: «Кроме как в последний раз, никаких амулетов и зелий ведьма мне не давала. Одними только советами помогала, да и то о колдовстве в них речи не было, лишь о хитрости».

«А в третий, последний раз?» – снова Дитрих.

Грапп голову пуще прежнего повесил: «А вот в третий раз научила она и слову колдовскому, и амулет дала, чтобы красавицу-любку мою от смерти спасти. В том и виноват перед людьми и Богом».

«И что же, – Дитрих ему, – помогла колдовская сила?»

Грапп нахмурился. «Нет, – отвечает, – Господь не допустил, хотя я сделал все, как старуха Гертруда научила. Да что говорить, если нынче и пепел от тела любимой моей развеян?»

И зарыдал в голос.

Только и добавил, борода рыжая: «Хотелось бы мне разве, чтоб и тому, кто любовь мою на костер послал, отмстилось сторицею». И мрачно-мрачно так на Дитриха поглядел.

А ганс ему: «Так тебе скажу, Бернард Грапп: расследовав обвинения и выслушав свидетелей и саму маркитантку, признал я Гаусберту, дочерь Соленой Греты, невиновной в тех преступлениях, в каких обвиняли ее мать, и о том отдал распоряжения. После казни Соленой Греты должны были девицу отпустить – после казни, говорю я, потому как подумалось, что иначе попытается дочка спасти мать. Сам я отъехал по делам, а то, что оказалась сожжена и дочь, было для меня столь же внезапным, сколь и печальным, хоть верь, хоть не верь».