Время жестоких снов [сборник, litres]

Наши ор подняли: знаем, кричат, знаем!

Капитан тогда и говорит: «На удачу нашу, есть нынче на площади тот, кто взялся бы обвинять, судить и выносить приговор. Многие из людей Крошки Ульфанга знавали его в деле и скажут, можно ли приговор, им вынесенный, признать за справедливый».

И – указывает рукою на захваченного ганса, на Дитриха.

Тут-то все и примолкли: не понять, как башмак сапога судить-то станет. Мы-то, когда случается что, либо сами над своими суд вершим, либо приходят от имперской управы или бургомистровых людей рейтары дознаваться до правды. А тут – вон, значит, как Химмелю надумалось!

Даже Дитрих этот растерялся: готовился, небось, к встрече с пеньковой невестой, как вдруг такое… И понятно тогда стало, что еще зелен молодец-то.

А капитан спрашивает его: «Верно ли, что в лагере Клауса Эвинга вел ты от лица Блаженного Гидеона, расстриги, расследования против обвиненных в колдовстве?»

«Верно», – отвечает ганс. Тихо отвечает, чуть слышно – даже пришлось просить его в голос повторить, чтоб разобрали все.

«А верно ли, – продолжает капитан, – что сколько-то народу отправлено тобой на костер, обвиненными в колдовствах да волшбе?»

«Верно, – снова отвечает Дитрих голосом чуть более окрепшим. – И не сколько-то, а ровнехонько пятнадцать человек в немецких землях».

Гляжу, он даже плечи расправил: то ли почуял, что не спляшет прямо сейчас между небом и землей, то ли решил, что раз умирать, так лучше с достоинством…

Только у Мягкого Химмеля другое на уме было.

«Еще спрошу тебя, верно ли, что кое-кто из обвиненных были тобой отпущены на свободу и оправданы?»

Гансик снова кивает: пятеро признаны невиновными в тех преступлениях, что им объявлялись, а лишней крови ему не нужно.

Капитан тогда оборачивается к Ульфанговым людям: «Была ли сожжена, – спрашивает, – в вашем лагере маркитантка Соленая Грета с дочерью своей Гаусбертой, обвиненная в ведовстве и покушениях на христианские жизни?»

Молчат Ульфанговы горлорезы, да только тут уж сам капитан их кивает: да, мол, все за Соленой Гретой знавали такой грешок, как волшба. Думали, правда, что не вредит она, а помогает честному люду, однако ж сам он, Крошка Ульфанг, своими ушами слышал признания ее, сделанные перед смертью, и слова те могут подтвердить многие из честного воинства.

Ульфанговы вояки зашумели: да, так все и было.

«Так что, – спрашивает тогда капитан, – примите вы слово Дитриха Хертцмиля, если скажет он о вашем, а теперь уж и о моем боевом товарище Бернарде Граппе, виновен он или чист?»

Вояки помялись, потоптались, да и – «Примем», говорят.

«А есть ли, – спрашивает капитан, – среди вас кто знакомый с судебным делом, чтобы подтвердить слово Дитриха Хертцмиля да помочь ему установить истинную правду?»

Помолчали они, и выходит тот самый востроносый, что с нашим Паулем Ключником подсчитывал, сколько скарбу захватили у «братчиков». «Я, – говорит, – смог бы. До того как ушел к Ульфангу под руку, служил я писарчуком при судебной канцелярии, потому слово-другое мог бы сказать, да и приговор от навета как-нибудь отличу».