Время жестоких снов [сборник, litres]

Капитан тогда Граппу: а ты-де что скажешь? Готов ли принять милость, что предложена суженой твоей?

Грапп кивает: «Готов, – говорит. – Готов, чтоб мне гореть в адовом пламени, и нет для меня большей награды, чем прощение от невесты моей Гаусберты, с которой так и не довелось нам сыграть свадьбу».

А Гаусберта улыбается ласково и: «Если не сыграли в земном мире, так сыграем в царствии Отца нашего. А про Суд не сомневайся: клянусь, что когда станут взвешивать доброе и злое, изо всех сил своих не дам перевесить стороне дьявола».

И руку Граппу протягивает.

Тот шагнул, ладонь девицы в руку взял, и едва лишь соприкоснулись они, как блеснуло, словно порох вспыхнул, только без дыма и серы, а просветлело в глазах – и не стало на площади Гаусберты, Грапп же лежал бездыханен.

И тотчас под бомбардой треснул лафет, а саму ее скособочило, дулом в землю воткнуло.

Тут многие из братьев-горлорезов пали на колени и стали молится столь истово, что даже отец Экхарт умилился, глядючи на нас, беспутных.

На том, можно сказать, и завершилась история.

Крошке Ульфангу капитан деньги, что его людям назначены были дележом, отдал, однако ж предложил всякому, кто пожелает, присоединиться к его, Мягкого Химмеля, отряду. И ведь многие покинули Ульфанга как человека сугубо злобного. Тот пытался грозить, да нашим-то пустое слово – что пердеж по ветру. Так Крошка и ушел, зло затаивши.

А вот Дитриха капитан отпустил целым и невредимым: оказалось, Малышка перед сраженьем с «братчиками» именно за него просила. Что уж почудилось ей – не сказывала, только глядела на того ганса, словно на святого Матернуса. Да и свезло ему не меньше, чем оному святому: другой «башмак» от нас бы живым не ушел, потому и вправду сказать можно – из мертвых восстал. Впрочем, может, и не увиделось ничего Малышке, а просто молодость свое взяла: гансов судья статен да пригож был. Хорошо хоть не сманил девку с собою. Только и того, что перед уходом подарил Берте образок Девы, и образок тот она на себе носила, не снимая.

Мне же и доныне привидится, бывает, в ночи, как красавица Гаусберта и рыжий Грапп уходят от столпившихся на деревенской площади кнехтов; не вдаль уходят, но ввысь, истончаясь телесно с каждым шагом на пути к месту последнего Суда. Просыпаюсь тогда и лежу, таращась в темноту. И думается мне, что когда придет час и встречусь я с ними у престола Вседержителя как есть – с самострелом и палашом, – может, Грапп тогда, – если и вправду спасен своею Гаусбертой, – вспомнит о воинском братстве да замолвит слово: солдат за солдата.