Время жестоких снов [сборник, litres]

Тут-то Грапп и показал, каков он боец.

По правде сказать, я такой резвости не ожидал: никто и слова не успел молвить, как рыжий нож у Шторха из-за пояса выхватил и в Крошку Ульфанга метнул. И убил бы насмерть, когда б тот как раз не отвернулся от пушкаря в напускном негодовании. Поэтому нож воткнулся в плечо: Ульфанг рухнул наземь, вопит, кровища брызжет… Люди его заворчали, кое-кто и за палаши с пиками схватился. Только Хинк как гаркнет тогда: «Ну-ка, тихо, не то все здесь и ляжете!» Парни наши сразу пики выставили, Ульфанговых людей оттеснили. Сам же Хинк на капитана, на Химмеля косится: что, мол, скажет.

А Мягкий молчит, хмурится. Потом Шторху кивнул, чтобы Ульфангу пособил.

И тут Малышка наша: «Только ж это еще не все», – говорит.

И – будто слово колдовское произнесла: затихло все вокруг.

Малышка же продолжает: «Раз правды ищете, говорить нужно ее до конца, до донышка. Ведь Гаусберта не сгинула на костре, все еще рядом она – и справедливости жаждет».

«Врешь! – Ульфанг ей. – Врешь, шлюха солдатская! Сдохла Гаусберта, как сдохла и мать ее! Сам проводил, сам проследил, слышишь ты, жидовское отродье!»

Тут Шторх чуть сильнее на Ульфангову рану нажал, и тот замолчал, зубами заскрипел только.

Да ведь ни слово, ни пулю назад не воротишь, раз вылетели. Тут и наши на дыбы встали, и остальные… Грапп и вовсе, когда бы Бурш на нем не висел, порвал бы Крошку Ульфанга напополам.

Дитрих, «башмачный» судья, тогда и молвит: «Правду сказала эта вот девица. Не умерла Гаусберта окончательной смертью, и душа ее чудесным образом вселилась в бомбарду; потому Бернард Грапп и украл ее. И здесь, – продолжает, – затруднение, разрешить которое куда как непросто. Колдовство, что Старой Гертрудой дадено, а Граппом употреблено, до сожжения Гаусберты, похоже, не действовало, а на костер – и теперь мы можем сказать это наверное, раз все слышали Крошку Ульфанга, капитана наемных кнехтов, – послана она оказалась против моей воли. Бежав же с бомбардой и совершив покражу у своих сотоварищей, Бернард Грапп спасал обрученную с ним девицу от того, кто хотел ей смерти. И ясно мне одно: тот, кого нужно б осудить, неподсуден земному суду, а тот, кто обвинен, навряд ли виновен в том, в чем раскаялся».

И такая тишина установилась, что слышно, как Ульфанг хрипит, рану свою зажимая.

А Дитрих Хертцмиль помолчал-помолчал, да и снова: «Нынче я не судия, но пленник, что бы ни говорил ваш капитан. Однако провозглашаю я приговор, которому отнюдь не рад. По закону-то Бернард Грапп виновен в воровстве, а там уж – как знаете».

И замолчал, рукою махнувши.

Капитан тогда и говорит: «Согласно воинскому закону, за те преступления, в которых раскаялся Бернард Грапп, положена ему смерть от «веселой вдовы». Однако ж закон воинский и человечий еще одно говорит: если найдется какая девица иль женщина, что пожелает взять за себя Бернарда Граппа, будет он помилован и отдан той женке за мужа».