Время жестоких снов [сборник, litres]

А чуть утро – является Якуб Бурш: айда с возами в Мухожорки на площадь – добычу делить!

Добрались до Мухожорок, а там на площади и Гаусберта-Дырка уж стоит. Не то чтоб на виду: с краю, но Ульфанговы рубаки, кто с нами при скарбе был, как увидали, так и заворчали. Знамо дело, от них ведь увели красотку. Капитан наш тут же, и Ульфанг их, отец Экхарт щурится подслеповато, а рядышком – чудное дело! – тот ганс, Дитрих. В чистое переодет, противу того, каким мы его ночью видели, – как сыр в масле. Вот с чего бы, думаю, ему не вверх ногами висеть, а на ногах стоять с таким видом, словно он – епископ в веселом доме? И хоть Ульфанг косится на него зло, да только ж и у человека локоть близок, а вот попробуй, укуси-ка! Но самое дивное: стоит за Мягким Химмелем наша Малышка Берта: платок, башмаки, руками в передник вцепилась. Глазки долу опущены…

Вот тогда-то меня морозом промеж плеч и продрало. Совсем, думаю, век вывернулся, ежели капитан нашу Берту на люди вывел!

Мы возами на площадь выехали, встали рядышком: отдельно Ульфанговы кнехты, отдельно наши. Счетоводы, крысы бумажные, зашнырили: с их стороны востроносый пожеванный малый, с нашей – Пауль Ключник. На бумажку себе пишут что-то скоренько, друг с дружкой сверяются…

А к нам опять Якуб подошел: и снова чернее черного, только скулы выпирают да усы торчком. Глаза шибче серьги в ухе сверкают.

«Совсем, – говорит, – капитан наш умом подвинулся. Привели того ганса, Дитриха, так капитан заперся с ним да полночи разговоры разводил. Потом кликнул Граппа – и вторую половину ночи еще…»

Грапп, мол, так до сей поры и сидит в капитановом доме запертый. А ему, Якубу, от такого поворота одна головная боль да расстройство. Потому как чертовщиной пахнет, добавил, уж он-то этот запах из тысячи различит.

«А Малышка?» – спрашиваю.

Бурш сплюнул только.

«Да и она туда же, – говорит. – Нагрезилось ей снова: видишь, от Мягкого ни на шаг».

Ну, нагрезилось – и нагрезилось. В другое время греза Малышкина капитаново войско от беды спасала. Глядишь, и нынче к лучшему наладится.

Меж тем Пауль Ключник с другим писарем к капитанам подошли. Говорят что-то, руками машут. Мягкий кивает, да и Ульфанг вроде б соглашается. Потом Химмель наш выходит вперед, шляпу снимает: «Честное воинство, – говорит. – Нынче подсчитано, что от босоногих досталось нам добычи на сто двадцать четыре полновесных талера, а значит, за отъемом в войсковую казну обоих отрядов, на семьдесят две монеты, из которых пятнадцать серебром и золотом».

Я аж присвистнул: а хорошо «красные братья» поживали, если столько в обозе хранили. Гляжу, други-горлорезы и себе переглядываются, головами качают. Ульфанговы и вовсе сделались мрачными, будто черта в кармане нашли: как видно, не много им «братчики» пообещали за участие в деле.

Капитан меж тем снова шляпу надел и дальше говорит: мол, прежде чем делить добытое, должно нам, честное братство, разрешить еще одно дело.