Мой друг Адольф, мой враг Гитлер [litres]

Лучшее, что было у Додда, – это его дочь, привлекательная блондинка Марта, с которой я довольно близко познакомился. Я всячески поддерживал ее в компании Гитлера в надежде, что он прислушается к моим идеям через нее. Однажды мы обедали вместе с ней, и она сказала, что ее отец очень волнуется, потому что, даже если Димитров и освобожден, он вряд ли смог бы добраться до границы живым, и что у Геринга был план убить его. Это казалось мне верхом сумасшествия, поэтому мы составили контрплан с Луисом Лохнером, который занимал пост президента ассоциации иностранной прессы. Под видом представления нового сотрудника агентства Reuter мы пригласили Зоммерфельда, пресс-атташе Геринга, на обед. Мы договорились с человеком из агентства Reuter, что он перескажет историю Марты как некие слухи и спросит, может ли Геринг сделать по этому поводу заявление. Он был новичком, не ориентировавшимся в местных реалиях, которому это могло сойти с рук. Это связало Герингу руки, поэтому ему пришлось публично объявить, что Димитров, безусловно, может уехать, что он лично обещает обеспечить его безопасность и так далее. Это сработало, за исключением того что, боюсь, позже молодой репортер Reuter хвастался где-то своим участием в этой истории, и об этом стало известно Герингу. Будет преувеличением сказать, что Геринг выразил мне за это благодарность.

Мартовские выборы принесли Гитлеру и его националистическим союзникам необходимое большинство, но до тех пор, пока он не добился от рейхстага принятия акта о предоставлении чрезвычайных полномочий, который стал легальным основанием его диктатуры, он был подчеркнуто почтителеи со своими номинальными партнерами по коалиции. Со мной произошел случай, который красноречиво демонстрировал это. Гугенберг, который помимо трех министерских портфелей все еще имел свои интересы в Руре и сохранил контроль над кинематографической студией Ufa, финансировал съемку очень тенденциозного фильма «Утренняя заря». В техническом смысле он был великолепен, но он был о немецкой подводной лодке, и в нем содержались явные антибританские нотки, особенно в сценах с закамуфлированными кораблями-приманками Королевского флота. Премьера вызвала фурор, и некоторые британские корреспонденты, включая Нормана Эббата, представителя The Times, потребовали от меня ответа, представляет ли эта тема осознанное заявление о намерениях нового правительства. На меня давили, а Гитлер был недоступен, поэтому, несмотря на возражения Гесса, я опубликовал заявление, в котором говорилось, что это частная картина, которая не имеет никакого отношения к нацистам. Это оказалось очень далеко от истины, и следующим утром меня вызвали на ковер к Гитлеру, где я получил нагоняй, потому что националисты негодовали. Мне пришлось извиниться перед Гугенбергом, сказав, что я позволил ввести себя в заблуждение.