Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

— Избаловались, господа… В Питере в двадцатом году было ученье в честь прибытия, дай Бог памяти, прусского посланника. Морозу пятнадцать градусов, а мы все без шинелей, в одних мундирах — «не велено». Бывало, на водосвятии или при освящении знамен по часу стоишь, скинув шляпу, и то ничего.

Дальше всё пошло как положено: сыграли «под штандарт», потом полковой марш, подскакал с рапортом подполковник Куликовский. В морозном трескучем воздухе неразборчиво звучали слова старинной петровской присяги: «Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, перед Святым Его Евангелием, в том, что хощу и должен Его Императорскому Величеству Самодержцу Всероссийскому, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Павловичу верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться…» Слышно было не дальше второго ряда, и шеренги все время колыхались. Скрип от переступанья совершенно заглушал чтение, и всё это, вместе взятое, довело полковника Муравьева до полного расстройства нервов. Выход своему раздражению он дал, сорвавшись на офицеров:

— Полк недурен, но распущен, ваш эскадрон, подполковник, словно команд не слышит. У многих стремена безобразно укорочены — к чему? Младшим офицерам советую выучиться ездить — сидят в седлах, как собаки на заборе, а старшие не держат равнения…

Артамон говорил спокойно и монотонно, но офицеры не решались даже переглянуться. Они уже успели понять, что, если гнев у полкового командира истощается руганью и окриками, это гроза еще не страшная. Гораздо хуже было, если тот принимался за методичную проборку — тогда доставалось всем и забывалось не скоро. Артамон спохватился сам: «Недоставало еще со всеми перессориться… что я, в самом деле, брюзжу, как старик?» Он неловко оборвал, несколько мгновений пристально разглядывал нахохлившихся подчиненных, после чего, окончательно испортив строгую нотацию, велел выдать в каждый эскадрон по десять рублей на гулянье, а старших офицеров зазвал обедать к себе. Полковая молодежь, окончательно убедившись, что командир добрый малый, хотя крикун и старозаветный чудак, отправилась веселиться на свой лад — «без седых усов».