Византия в эпоху иконоборчества

Еще менее заметна грань между епископатом и иными участниками на так называемых «смешанных» Соборах, где обсуждался более широкий круг вопросов. На Сен-Морисском соборе 515 г. присутствовало 4 епископа и 8 графов. На Оранжском соборе 529 г. — 14 епископов и 8 знатных светских лиц. На Парижском соборе 614 г. — 79 епископов и 18 светских магнатов. На Парижском соборе 638 г. — 9 епископов и 3 знатные особы[370]. Можно ли представить, что в то время, когда созывались Вселенские Соборы, а идея всеединства Кафолической Церкви еще не была подорвана борьбой за власть между кафедрами, возможна была практика, идущая вразрез с древними традициями!?

По другим версиям, Соборы представляли собой высший орган духовной власти в Церкви[371]. Но составлявшие Соборы Боговдохновленные Отцы не только выражали абсолютные догматические суждения по вопросам вероисповедания, но принимали каноны, а также выносили дисциплинарные решения в отношении определенных лиц. Это, конечно, явное свидетельство того, что Соборы непосредственно осуществляли властные полномочия в Церкви, а не только демонстрировали высочайший духовный авторитет.

III

Таким образом, ответы на поставленные вопросы нужно искать в другой плоскости, для чего следует обратиться к фактам истории. Как известно, с воцерковлением Римской империи на место языческого жречества пришла Церковь, воспринявшая от своего предшественника все те полномочия и прерогативы, какими тот владел по римскому праву. Возникло великолепное «симфоническое» единство Церкви и Римской империи, где все устремления жизнедеятельности и власти, и каждого клирика, и рядового христианина были посвящены единственной цели — распространению и сохранению Православия во имя спасения человека и «жизни будущего века».

Это органическое единство по своей природе принципиально не могло существовать в условиях «параллелизма» двух союзов — политического и духовного. Вселенская Римская империя стала Церковью, а Кафолическая Церковь отождествила себя с Римским государством, чтобы Православие распространилось по всему миру и изменило падшего человека, вернуло его к Богу. И в центре этой «симфонии» стояла величественная фигура вселенского самодержца, Римского царя. Единственно он соединял собой два различных по природе союза, зримо являя собой высшую, священную, Богоустановленную власть во всей Вселенной. Как носитель единой высшей власти — политической и церковной, как единый для Церкви и государства абсолютный источник законотворчества, император становился верховным гарантом и главным защитником Православия. Иными словами, царь стал средоточием «симфонии», немыслимой без него.

Это был единственно возможный образ жизни для тех величественных исторических времен, когда только-только зарождался сам христианский мир. Конечно, как и любое земное творение, «симфония» Церкви и государства времен Византии знала свои блестящие страницы и негативные примеры, обусловленные тем простым соображением, что никогда земная власть — образ и подобие власти Царя Небесного, не станет выше самого идеала или им самим. Это относится как к несовершенству земной власти в любых ее проявлениях, так и к власти церковного управления, реализуемой теми же людьми с такими же недостатками, какие присущи нам. Но можно ли оценивать какое-то событие исключительно на основе отрицательных примеров?