Магнолии были свежи (СИ)

— Да, это понятно. А что насчет, — он запнулся, и она заметила, как он сильнее вцепился в руль. — Ее…

— Приступов?

— Да.

— Все не так критично, как она сама думает. — Мадаленне очень хотелось усмехнуться, но она сдержалась. — Доктора сказали, что третий инсульт маловероятен, если только она не будет слишком… — ей хотелось сказать «истекать желчью», но она сдержалась. — Нервничать.

— Да, да, конечно, — рассеянно пробормотал отец. — К тому же в ее возрасте… Наверное, ей нелегко приходилось.

Мадаленна едва не заглянула ему в глаза и не крикнула: «А как же мы?» Разве тебе неинтересно, как жили мы все это время? Разве ты не хочешь узнать как тяжело было терпеть нападки Бабушки, ее постоянные упреки и вопли о чистоте крови? Ей хотелось заплакать от несправедливости, но то был голос обиженного ребенка, и нельзя было позволять себе впадать в истерику. В конце концов, Аньеза была права — Хильда была его матерью, и если даже отец мог ее ненавидеть, он все равно беспокоился о ней, думал о ней, как бы парадоксально это не было. Да и потом, он же спрашивал о них, пытался узнать правду, но она сама решила ему соврать, что же тогда сетовать на судьбу?

— А как ты? — она заерзала на сиденье, стараясь поймать взгляд отца. — Как ты жил последние два года? Что делал? Что раскопал? — но отец молчал и напряженно вглядывался в дорогу. — Папа?

— Что? — отозвался Эдвард, все же посмотрев на нее. — А, ты о моей работе. Да все как обычно. — он лихо завернул машину, и Мадаленна узнала родную дорогу — они ехали в Стоунбрукмэнор. — Который год копаем все ту же пирамиду, пока ничего достойного внимания Лондонского музея не отыскали. Скучал по вам, все время представлял, как обниму и тебя, и маму. Все хорошо, дорогая. Все, как обычно. — повторил он и снова погрузился в свои раздумья.

— Мы едем домой?

— Только на минуту. — он снова подмигнул ей. — Зато потом навестим нашего с тобой друга, милого садовника. Как он, кстати? Почему не приехал в Лондон?

— У него тоже все хорошо, только иногда давление скачет. — машина снова подпрыгнула, и Мадаленна чуть не ударилась головой о потолок салона. — А насчет Лондона, ты же и сам знаешь, что они с Бабушкой не очень ладят.

— Это да, но я думал, что они как-то смогли наладить отношения.

Хильда не могла наладить отношения в своей собственной семье, что уж говорить о, по ее мнению, каком-то садовнике, который и минуты ее драгоценного времени не стоил. Но и об этом отцу она говорить не стала.

— Кстати, — Эдвард таинственно понизил голос. — Не должен ли я знать о каком-то поклоннике, который одаривает мою дочь цветами?

Мадаленна могла, наверное, смутить от такого вопроса. Могла и покраснеть и сконфуженно махнуть на отца рукой. Все было бы точно так, если бы ее с недавнего времени не начинало потряхивать от одного слова «поклонник», а в ее воображении не всплывало нагловатое лицо Джона, который уверял, что ей следует выйти за него замуж. Ее несостоявшийся ухажер напрочь отбил все желание быть влюбленной, ждать признаний и кататься лунной ночью по реке под звуки любовных баллад.

— Не думаю.

— Как? — он в удивлении посмотрел на нее. — У такой красавицы нет ни одного воздыхателя? Не поверю!

— Ну уж это твое право — верь, не верь. Но я говорю правду. Да и потом, не забывай, что все это время мы жили за несколько миль от Порстмута, а там кроме овец и пастухов никого нет.

— А тебе неприятно общество пастухов?

— Мне все равно, а вот Бабушку подобное окружение унижает.

Эдвард замолчал, и Мадаленна присмотрелась к ровным дубам за стеклом — то ли дело было в неровной дороге, то ли в не самом приятном разговоре, но ее начало слегка укачивать. Она уже хотела откинуться на спинку сиденья и поспать немного, пока они не подъедут к аллее, но Эдвард снова заговорил.

— Стой, а как же этот мальчик?

— Какой мальчик? — подозрительно прищурилась Мадаленна.

— Да ты его помнишь, — Эдвард забарабанил рукой по сиденью. — У него еще отец лавкой владел…

Укачивать стало еще сильнее.

— Джон Гэлбрейт?

— Он самый! — воскликнул отец. — Что он? Разве не хороший парень? Семья у него приличная, да и лавка никогда лишней не бывает, все-таки гарантированный доход.

По спине Мадаленны пополз неприятный холод, так слова отца походили на выверенные, жесткие интонации Бабушки. Ей даже на секунду стало страшно взглянуть на родное лицо — не было ли там вдруг очков в железной оправе и вечной неприязни в глазах? Подтянувшись, она вцепилась руками в подлокотник и постаралась не обращать внимание на неприятную пульсацию в голове.

— Нет. — отрывисто сказала она, и Эдвард недоуменно посмотрел на свою дочь. — Он мне не нравится.

— Не нравится как воздыхатель или даже как друг? — продолжал допытываться отец.

— Никак. — отрезала она.

— Милая, — он внезапно снова затормозил, повернулся к ней и мягко взял ее руки в свои. — Он тебя как-то обидел?

— Не меня.

Бьющаяся в агонии лошадь снова возникла у нее перед глазами, и она быстро заморгала. Пройдет еще несколько лет, но она все еще будет помнить тот предсмертный хрип, который вырывался из глотки бедного животного. Об этом отцу стоило знать, но на этот раз сил не оказалось у самой Мадаленны.

— Я потом тебе расскажу. Обещаю. — она сжала его руку в ответ и постаралась улыбнуться. — Поехали, а то мы не успеем добраться до Лондона вовремя.

— Уже приехали, моя невнимательная дочь.