Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников
- Автор: Бурас Мария Михайловна
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: Individuum Publishing
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников». Краткое содержание книги:
Последняя стена был этот Кодекс.
Он его сломил, этот Кодекс. Он очень тяжело пережил, я никак не могу сказать, что неудачу, но он-то так считал. Он же бросил это; и бросил, потому что в это не поверили многие.
Ведь он же там совершенно непостижимым образом читал то, что написано на этой самой подложке, на основе, по которой воск клался и которая сохраняла на себе следы, черточки писавших по воску много-много раз одного и того же. И он это читал. Я не понимаю, как это можно читать. Вот представьте себе, что под копирку писалось много-много — под одну и ту же копирку. Ну, десять раз писалось, потом копирку выбрасывали. А там это просто сотни раз писалось, и такие наслоения каких-то начертаний, и в этом разобраться — я не знаю… А он читал! Конечно, этому очень помогло, что почти сразу удалось понять, что это псалмы. И когда уже знаешь текст, то тогда проще. Но потом, видимо, ему казалось, что его подозревали в том, что он потому и читал, что, так сказать, известен был текст, а на самом деле это не так. Он не давал себе таких поблажек — исходить из известного текста.
Даже Алеша Гиппиус, который все-таки ближайший к нему и по духу, и по делу человек, — даже Алеша! Я не знаю, вряд ли он когда-нибудь это так сформулировал, но, видимо, отношение к этому было такое настороженное, что ли, или скептическое немножко.
Это драма была. Она и осталась, конечно. Я не знаю, наверное, когда-нибудь родится кто-нибудь такой же, конгениальный Зализняку, кто сможет это продолжить как-то.
«Тратить свою жизнь на то, чтобы их убеждать, я не буду»
— Новгородский кодекс, — говорит Алексей Гиппиус, — это тема, которую я вообще не очень хочу затрагивать. Он знал, что я не являюсь сторонником. Я там не видел ничего, но свою скептическую позицию никогда ему прямо не высказывал. Но я знал, что он о ней знает через третьих лиц, через общих знакомых.
— А почему вы не говорили с ним об этом?
— Трудно сказать. Просто не знал, как с ним об этом говорить. Тут была с моей стороны некоторая неловкость, которую мне сложно было преодолеть почему-то. То есть я видел, сколько сил он на это тратит, и так прямо сказать, что мне, например, не кажутся убедительными те эксперименты, которые он проводил…
— Вы имеете в виду параллельные чтения разными глазами?
— Да, параллельные чтения.
— А почему вам не кажется убедительным? Глаза разные.
— Нет, потому что эти эксперименты заключались в том, что вам предъявлялись геометрические формы букв в рамочках, по которым, в общем-то, можно угадать, что это за слово. Так вот, возражать против этого я вслух не решался: знал, что он очень по-особому ко всему этому относится, и не хотел из этого мира его извлекать, ему мешать. А это действительно был особый мир, отдельный от того, в котором развертывалась остальная его деятельность. Читая грамоты, он боролся за каждую букву, каждый штрих, стремился к полной доказательности прочтения. А тут приходится просто принимать на веру существование целого массива ни на что не похожих текстов без всякой возможности верификации.
История «скрытых текстов» Новгородского кодекса — это, по-моему, история про гениальность в чистом виде. Принято говорить, что Зализняк — гений… Для меня он намного больше, чем гений. Гений — это некоторый род аномалии, а Зализняк — гений нормальной науки, которая знает свои законы и им следует. А «скрытые тексты» — это такой протуберанец, выброс вырвавшейся из-под контроля гениальности. Прекрасная история о тайнах человеческого сознания. Но потом он же вернулся к своим обычным занятиям. Во всяком случае, со мной он в последние годы никогда про церу не говорил, не упоминал, и со многими другими, по-моему, кто про нее спрашивал, — тоже. Он к этой теме, в общем-то, не возвращался. И вошел в обычное для него русло той науки, которую мы привыкли ассоциировать с его именем, — кристально ясной, прописанной во всех мелочах.
— В общем, научная общественность не приняла, — продолжает Борис Андреевич Успенский, — и как-то над ним стала смеяться, потому что, действительно, этот текст не виден. Буквы видны. У него такая есть статья о палеографии — о начертании букв. Буквы видны, а текст — ну, я всматривался и не видел. Он говорит: «Ну что же ты всматриваешься! Ты смотрел, там, пять минут, а надо смотреть два часа». Это, конечно, подозрительная вещь, потому что, когда смотришь два часа, у тебя могут быть вроде галлюцинации. Но, во-первых, в моем представлении, никто, кроме него, не смотрел — ну, почти никто. Во-вторых, я абсолютно доверяю и его честности, и его способностям. Если он видел, значит, я думаю, он видел. А если другие не видят, ну, — проблема всего человечества, а не его. Хотя это оказалась его проблема, потому что это эксперимент, который не мог быть повторен другими. Кроме того, все-таки там был эксперимент, потому что была какая-то фраза, которую он начал читать вместе с двумя своими ученицами, а потом они оказались в разных странах и читали независимо и прочли какой-то текст — ну, он не очень большой — одинаково. Изабель [Валлотон] и Марфинька Толстая. Так что даже это было. Не все знают об этом эксперименте.