Кастелау [litres][Kastelau]

Мы уже которую неделю, – да что там, который месяц – снимаем здесь фильм о великой стойкости арийского духа. Каждый диалог выходит на одну и ту же сквозную мысль: сражаться с врагом до последней капли крови. Сплошное геройство и готовность к борьбе по самое некуда. И чтобы теперь все это превратить в призыв к миру?

А из маринованных огурчиков извольте приготовить лимонад.

«Нам надо только парочку новых фраз вставить, – уверяет Арнольд. – Ну и эти новые сцены доснять».

Сцены, которыми он так гордится.

Даже столь благоразумный человек, как Кляйнпетер – и тот всей душой загорелся этой идеей (загорелся идеей? или душой? – Надо бы, пора бы от подобных огненных, чтобы не сказать – солнцеворотных метафор отучаться как можно скорей). Я был единственным, кто на этом совещании дерзнул возражать. Так они меня даже слушать не стали, только смотрели этак снисходительно, как на капризного ребенка, а во взглядах недвусмысленно читалось одно: «Наш писака опять заартачился, ломается, хочет, чтобы его поупрашивали».

Вот это меня больше всего и бесит: все они твердо убеждены, что в конце концов я, конечно же, соглашусь соучаствовать, примкну к их бригаде наперсточников. Даже Тити, хотя уж ей-то пора бы меня знать. Ни у кого и намека на сомнения нет, что я в этом их подлоге тоже замараюсь. Возомнили, будто знают меня лучше, чем я сам. Но если ты привык встречать человека в неглиже, сталкиваясь с ним у дверей ванной, это еще не значит, что ты его вдоль и поперек изучил.

Ничего им обо мне неведомо. Им знаком Франк Эренфельз, этакое чучело из папье-маше. Марионетка, которая, стоит только подергать за ниточки, тут же послушно запляшет под их дудку. И марионетка, конечно, исправно исполнила бы их желания. Но я уже не марионетка, я Вернер Вагенкнехт.