Вологодские заговорщики

Но, видно, Настасьин ангел-хранитель, которому в этот день уже пришлось потрудиться, решил не улетать слишком далеко от подопечной, что сидела в мокрой рубахе на колокольне. Ульянушка опередила Степанка и негромко позвала снизу:

— Настасьюшка! Настасья! Я тебе сухую рубаху принесла!

Настасья затаилась. Ульянушка испугалась — не сбежала ли перепуганная баба куда глаза глядят? И она сама полезла наверх.

Оказалось — Настасья сидит на узенькой лестничной ступеньке в одной рубахе, распашница дорогого скарлатного цвета и пестрая душегрея сушатся чуть повыше.

— Не признала? — спросила Ульянушка. — Я тебе поклон от твоего Гаврюши передавала. И на Ленивой площадке ты ко мне подходила — помнишь?

— Помню…

— Вот тебе рубаха, переоденься. И сарафан я принесла — хоть и холщовый, да сухой.

Настасья ничего не ответила. Хотя полагалось бы поблагодарить. Ульянушка поняла — стряслось неладное.

— И я, и тот Митрий, что тебя из реки вытащил, — мы все тебе лишь добра желаем, — сказала она. — Давай-ка вместе подумаем, где тебя спрятать, пока не вернется один человек, а он уж решит, как дальше быть. Но ты для этого расскажи, как вышло, что ты в воду бросилась.

— Жить надоело, — огрызнулась Настасья.

Она не знала Ульянушку, она уже не знала, может ли кому на белом свете доверять. И тревога за дочек изглодала сердце — как там Дарьюшка с Аксиньюшкой?

— Нет, тебе не жить надоело, — ответила Ульянушка. — Ты чего-то боишься, так боишься, что лучше вечные муки терпеть, чем этот страх. За сына тебе бояться нечего, он в безопасности, за ним дед присмотрит…

— Кто?! — вскрикнула Настасья.

— Дед родной, Иван Андреич.

— Ты в своем уме ли?

— Я-то в своем. А ты?

— Так, может, ты не знаешь, что Ивана Андреича злодеи в лесу убили? И отпели его в церкви, и сорокоуст заказали. Я сама на отпевании была.

— Нет, Настасьюшка, соврали тебе. Жив он, сейчас в Архангельском остроге, и твой Гаврюша при нем. Мы от него весточку получили.

— Соврали?.. Матушка Пресвятая Богородица! — воскликнула Настасья. — Как же я не догадалась? И чего от него еще ожидать, как не вранья?

— От кого?

— От купца Анисимова, того, к кому меня наняли — за его женой Ефимьей ходить…

— Знаю, что ты у Анисимова жила. Да только как в реке оказалась?

— Вот, гляди! — Настасья распустила шнурок, что стягивал ворот рубахи, спустила ее с плеча.

— Господи, да кто ж тебя так? — воскликнула Ульянушка, увидев два рубца от удара плеткой.

— Да он же, Анисимов… Говоришь, жив Иван Андреич?

— Жив, жив! Чудом уцелел! Я сама его с Гаврюшей в дорогу собирала.

— Да зачем им Архангельский острог?

— А там для них самое безопасное место.

— Погоди… Так Гаврюшенька туда не убежал?

— Нет, с дедом поехал. Их к обозу пристроили, за дорогу заплатили.

— А мне сказывали — убежал… Да что ж это такое деется?!. Господи, да для чего же все это вранье? Не разумею, не разумею, ничего не разумею…