Балканская звезда графа Игнатьева

— Неправда, неправда! — прервала его, горячась, Анна Фёдоровна, — никаких русских убеждений нет, а есть только русская дикость. Ты сам если имеешь какое-нибудь достоинство, то вовсе не потому, что ты русский, а лишь потому, что ты только наполовину русский. Всё, что в тебе есть хорошего, происходит от твоей татарской крови и от твоего немецкого образования! А теперь вот нашим болванам, вместо того чтобы их сколько-нибудь очеловечить, внушают, что они и так хороши, что им нужно оставаться только русскими, что Европа нам совсем ни к чему, что у нас с нею нет ничего общего! Этого, я думаю, ни мой отец, ни Хомяков не предусматривали. Но вот к каким отвратительным глупостям привело ваше славянофильство. Послушайте, что теперь пишут и читают!

Анна Фёдоровна взяла с соседнего стола известную тогда лишь в славянофильских кругах, но потом довольно популярную книгу крайне националистического направления и начинала её перелистывать; но негодование помешало ей найти нужное место, и она с шумом бросила книгу.

— Глупая, ребяческая вера в пустые слова! Если ваша самобытная русская образованность состоит только в том, чтобы бранить Европу, то я вам скажу, что это только надувательство и преступление против отечества. Нет, ты мне скажи, пожалуйста: почему подражать немцам или англичанам — дурно, а подражать китайцам — хорошо?

Иван Сергеевич лишь кротко улыбался, издавая нечленораздельные, но умиротворяющие звуки, средние между тихим мычаньем и лёгким скрипом. Не дождавшись внятного ответа, Анна Фёдоровна, гневно вышла из-за стола. «Бред, глупость, идиоты» — эти слова сопровождали весь её недолгий путь из столовой по коридору. Как только стихли рассерженные шаги супруги, Аксаков вернулся было к прерванному чаепитию. Но и тут он обнаружил неожиданное препятствие: после ухода Анны Фёдоровны мухи с удвоенной энергией закружились над посудой и столовыми приборами. «Вон, прочь отсюда!» — беспорядочно замахал на них руками Иван Сергеевич. На насекомых призывы нынешнего главы славянофильского движения не возымели никакого воздействия. Тогда в ход пошла скрученная салфетка, коей Иван Сергеевич весьма удачно припечатал парочку наиболее нахальных тварей к скатерти. И надобно сказать, что в этот удар он вложил столько накопившейся мужской силы и злости, что моментально успокоился. Перекрестившись, Аксаков сделал глоток крепкого чая, добавив в него малиновое варенье, он ещё с минуту смаковал приятное ощущение во рту. Сладко зажмурив глаза, он представил своё выступление в Московском Славянском комитете. «Это будет моя лебединая песня. Будь что будет!»