Чулымские повести

В полдники начало робко пригревать. Легкой прелью отдавали стены жилых бараков и крутые спуски тесовых крыш, кой-где проглядывали черные земляные завалины, потела дорога, и выпрямлялись, свежели отзывчивые на вешнее тепло вершинки молодых ветел.

На шпалозаводе весна объявлялась зримее, ярче. Вдруг разом тронулись пригретые кучи опилок и закурились острым сосновым запахом, зажелтела на солнце уложенная в клетки шпала, сбросили с себя остатки снега деревянные настилы эстакад и бирюзово вспыхнули на них ровные нити накатанных стальных рельс. Даже заводской гудок стал мягче, степлилась, опала его стуженая зимняя злость.

Разнесся вначале слух, а после и прямо заговорили, что восьмого числа праздновать.

Выходные на заводе обыкновенно не давали. Одиночно отпускали рабочих управить лишь самые неотложные домовые дела. Скажем, посадить и выбрать картошку, урвать у непогоды скошенное сено, погулять денек, если кто с фронта из своих приходил, или уж прокричать скорбный плач, когда почтарка, пряча глаза, приносила похоронную из военкомата.

В пересменку у пилоцеха собралось их человек тридцать — почти все прежнего мужицкого корня, насильно оторванные от земли в начале тридцатых годов. Лоскутовский завод небольшой, в войну молодых мужиков на нем осталось мало, разве что на самых тяжелых работах: на бревнотаске, на табаровке вытащенного из воды леса, на обтеске и укладке шпал, да у станков, на распиле. Мужики были еще в машинном цехе, но все в годах, что машинисты, что кочегары. Содержалось два или три пилоправа, так пилоправы и вовсе из пожилых.

Сидели на шпалах, кому где ловчей сиделось, и ждали Васиньчука с рамщиком Канареевым. Меняли как раз пилы, и что-то там, в цеху, незаладилось.

Александра оглядела собравшихся. Вон, опустив голову, всегда какой-то тихий, сидит здоровенный Григорий Ковалев, занятый укладкой шпал, а рядом с ним Нестер Криворотов. Этот давно уж вяжет тарные пучки. За спинами мужиков дымит крепчайшей махрой шпалотес Данила Мазалев. Он черен волосом, солнце облило его крепкую бороду, и она, аккуратно подстриженная, красиво поблескивает. Ближе к Александре сидели женщины — они всегда на собраниях рядом: Афанасия Лютова, Ксения Карпушева, Мария Прудникова, Верка Спирина, говорливая, с лицом, тронутым оспой, Федосья Захожих, девки: Катя Нефедова, Глафира Криволапова, Вера Белкина и Елена Рец.

Пересменка — это перед вечером, солнце еще светило вовсю. Так оно ярко, по-мартовски светило, хоть глаза закрывай.

Опускали, похоже, головы еще и потому, что стеснялись смотреть друг на друга: наряды-то на них, а батюшки-светы! Да, разом вот так открылось то, как плохо все одеты. А зимой это замечалось мало. Приходили и уходили с завода затемно, работа уличная — нынче метет, завтра пуржит… Правда, днями обедали в столовой, но в полутемной столовой когда приглядываться? Выхлебал скоренько, что плеснут-кинут, и чеши ты скорей на свое место, дружочек-от у заводской трубы вот-вот хрипатый голос подаст. К заводскому гудку прикладывали лоскутовцы свое, устоявшееся. Утром, как первый раз подаст он голос, в бараках ворчали: «Ох, злодей, змей ты подколодный, заорал…» А уж как со смены уходить, после третьего рева: «Ох, ты миленький, загудел!»