Чулымские повести

У придорожных тальников, что торчали из снега серебряными хвостиками, они остановились снова. Навалясь спиной на сено, боясь предательски заснуть, почти плакала над Сережкой.

— Потерпи малость, сынок. Ты вспомни, каково отцу-то на фронте. А мы что-о… Не на пули идем — домо-ой!

— Вымчато, мам… Терплю. — Сережка привалился к матери, к ее леденящему полушубку, силился улыбнуться, но ничего не получалось у него с этим.

Повизгивал от холода или жалости к парнишке умный Валет, жался к его пимам. Александра пошутила:

— Опять ты, Валетка, свои штаны в снегу вывозил!

Наконец у Оби в своей предвечерней стыни проступила черная труба завода, и поднялись над кривой линией сугробов колья огородных прясел.

А Сережка уже едва держался за веревку.

— Вот что… Беги-ка ты, паря, домой. Слышь?

Сережка обиделся. Он столько прошел, столько напрягался, думая с гордостью об отце.

Александра знала, уже поняла, если сын еще и не отморозил, то отморозит коленки, нельзя ему оставаться с ней. Ишь ты, упрямый какой. Чужим, сиплым от холода голосом, она гнала его от себя.

— Я кому сказала! Только лётом давай. А дома снегом, снегом… Да ты не слушаешь? Не вынуждай, Серьга!

Сережка затаился в себе, так и не выпускал веревки.

— Ах ты сопляк!

Он пластом рухнул от толчка на дорогу, упал неловко и Александра порадовалась: больно упал! Хорошо, боль да зло — они поднимут любого… Теперь побежит, стриганет…

И Сережка, легко ранимый Сережка побежал. Его вскинула с дороги не боль, а обида. А мать, мать глядела вслед и едва сдерживала слезы. Сынок, сынок… Как обморозил ты коленки — кротовое сало надо искать — пользует оно обмороженные места…

Она все труднее тянула сено — большую копну, которая вряд ли кому была бы под силу из поселковых женщин. Все чаще наплывами темнело в глазах, по-прежнему ее не покидала дурнота голода и все также сохло во рту. Она хватала с рукавицы снег, но он только на мгновенье обжигал небо и язык плотным холодом и тут же таял, чтобы опять смениться горькой тошнотой. Теперь, когда Сережки рядом не было, Александра говорила вслух. Хриплым чужим голосом говорила она в лицо Матвея — она уже научилась вызывать в себе образ мужа, четко видеть его перед собой.

— Я, Мотя, ничево, управлюсь. У меня ж не смертное. Ты там выстой, ты, родной, выдюжи!

Матвей с молодым крепким лицом улыбался, что-то говорил. За ним отсветами пожара расплывались какие-то тревожные красные всполохи…

Сразу растворилось оно, исчезло лицо мужа: по видению хлестнул отрывистый, низкий рык. «Это ж гудок…» — обрадовалась Александра, открыла глаза и выпрямилась: заревое вечернее небо плескалось над темными уже снегами.

Дома-а, теперь-то, считай, дома. Скорей бы в тепло, ничего, ничего не надо ей, кроме тепла. Только погоди, баба, померзни-ка еще малость. Сейчас рабочие со смены идут. Нет, не увидят они ее такой уставшей, такой измученной…